Роберт Чарльз Уилсон 
Ось

«Ось»: Астрель; Москва; 2013
ISBN 978-5-271-41897-6
Аннотация

Действие романа происходит примерно через 30 лет после окончания «Спина». Мембрана, окружавшая Землю исчезла, а люди активно заселяют богатую нефтью планету, названную по имени ее главного континента Экватория. На Экваторию можно попасть, отправившись на корабле в морское путешествие через гигантскую арку, построенную в Индийском океане Гипотетиками. В одном из океанов Экватории стоит такая же арка, через которую можно попасть на другую планету, и так по цепочке, но каждый новый мир все более враждебен людям. Действие книги начинается с ряда загадочных событий на Экватории — над планетой проносится шторм из светящегося пепла, в нефтеносном районе Руб Аль-Хали происходят землетрясения, хотя геологи говорят, что это невозможно. При этом в падающем на землю пепле видны остатки наномашин, а иногда в нем рождаются живые организмы. В эти загадочные события оказывается втянутой дочь ученого, журналистка Лайз Адамс, которая ведет расследование таинственного исчезновения своего отца. Может быть он стал «четвертым», то есть прошел незаконное марсианское лечение по продлению жизни и теперь скрывается от Департамента геномической безопасности, ведущего охоту на таких людей (проект терраформирования Марса удался, и теперь марсиане в биотехнологиях намного опережают землян). В поиски Лайз оказывается вовлечен пилот Турок Финдли. Вместе они выходят на знакомую отца марсианку Сулеан Мои, благодаря которой они в свою очередь знакомятся с самым главным героем нашего повествования, двенадцатилетним мальчиком по имени Айзек, который был специально создан группой ученых-ренегатов для общения с Гипотетиками. Последние загадочные события на планете совпали с появлением у Айзека ряда необычных способностей.

РОБЕРТ Ч. УИЛСОН
Ось

Откуда вещи берут свое происхождение, туда же должны они сойти с необходимостью; ибо должны они платить пени и быть осуждены за свою несправедливость сообразно порядку времени.
Анаксимандр 

ЧАСТЬ I
ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ АВГУСТА

ГЛАВА 1

Тем летом, когда Айзеку еще не было двенадцати, — тем летом, когда с неба стали падать звезды, — он обнаружил, что может различать стороны света с закрытыми глазами.
Айзек жил на окраине Великой Внутренней Пустыни, на материке под названием Экватория, на планете, соединенной с Землей непостижимой волей существ, которых называли гипотетиками. Люди присвоили этой планете множество возвышенных мифологических или сухо научных имен, но в обиходе она звалась попросту Новым Светом на всех ста с лишним земных языках, или опять же Экваторией — по названию самого густозаселенного континента. Все это Айзек знал от своих учителей.
Он жил в поселке, состоявшем из кирпичных и глинобитных строений, вдали от городов. Кроме него, ни одного ребенка в поселке больше не было. Люди, с которыми он жил, предпочитали селиться вдали от мира. Они были особенными, не такими, как все. В чем состояло их отличие, они затруднялись объяснить. Айзек тоже был особенным. Так ему часто говорили. Но самому ему не очень-то в это верилось. Он не чувствовал себя каким-то особенным. Скорее наоборот — самым что ни на есть обыкновенным.
Иногда взрослые, особенно доктор Двали и миссис Рэбка, спрашивали, не одиноко ли ему. Нет, он не страдал от одиночества. Ему всегда было чем заняться: чтением, просмотром видеотеки. Он учился и усваивал знания в своем собственном ритме — размеренном и неторопливом. (Как он догадывался, это по каким-то причинам огорчало его наставников.) Книги, фильмы и уроки занимали все его время, а когда их почему-либо не было — оставался сам мир экваторианской пустыни. Мир, сделавшийся его безмолвным и бесстрастным другом: серо-зеленые и коричневые горы, обступавшие безводную равнину, вздыбленный ландшафт из скал и песка. Здесь мало что росло — дожди бывали только в начале весны, да и то нечасто. В сухих оврагах попадались непритязательные растения с прозаическими названиями: огурец бочковатый, вьюн кожистый. Во внутреннем дворе поселка были высажены образцы местной флоры — нахохлившиеся кактусы с фиолетовыми цветами, высоченные вечносерки, улавливающие влагу из воздуха, чьи соцветия напоминали паутину. Иногда старик по имени Радж поливал этот сад из помпы, труба которой уходила глубоко в землю. Воздух тогда наполнялся стойким запахом минерализованных вод, и он был слышен за километры. В дни полива горные землеройки принимались рыть норы под оградой и уморительно кувыркаться на плитках двора.
В начале того лета, когда Айзеку еще не было двенадцати, его дни текли умиротворенно-однообразно, как и все прежние годы. Но однажды это дремотное блаженство было нарушено появлением в поселке старушки, пришедшей из пустыни.

* * *

Самое удивительное, что она пришла сюда пешком.
В тот день Айзек решил немного прогуляться. Он дошел до предгорий и забрался на гранитный уступ, возвышавшийся над пустыней, как нос корабля над поверхностью моря. Полуденное солнце раскалило горы до палящего, обжигающего жара. Айзека спасали от солнца только широкополая шляпа и белая хлопчатобумажная рубашка. Он присел под кромкой скалы, где еще оставалась тень, и стал смотреть на горизонт. В глазах рябило от ходящего волнами горячего воздуха. Одиноко и неподвижно он качался на этих волнах, ощущая себя никем среди ничейных каменных морей, когда появилась она. Вначале показалась точка на немощеной дороге, ведущей к далеким городам, куда взрослые ездили за едой и всякими хозяйственными мелочами. Она двигалась медленно — или так ему казалось издали. Прошел почти час, прежде чем Айзек сообразил, что это женщина. Потом рассмотрел, что это довольно старая женщина с рюкзаком на плечах, в белой накидке и шляпе, идущая уверенной, но странной, какой-то кукольной походкой, широким шагом.
Дорога проходила совсем рядом со скалой, почти под ней, и Айзек, не желая быть замеченным, — хотя он сам не смог бы сказать почему, — скользнул за валуны и пригнулся, как только старушка приблизилась. Он закрыл глаза и представил себя под толщей земли, на которой он сидел. Ступни старухи щекотали кожу пустыни, как жук, ползущий по телу спящего великана. И следом возникло еще одно ощущение — спящего где-то глубоко под землей на западе и ворочающегося во сне огромного бегемота.
Женщина замедлила шаг у кромки скалы, словно приметила мальчика в его укрытии. Айзек не мог не расслышать перемены в ее шаркающей походке. Хотя, может, она просто решила на ходу попить воды из фляги? Айзек замер без движения — этим умением он владел в совершенстве.
Шаги возобновились. Айзек осторожно выглянул наружу. На песчаной тропинке, ведущей к утесу, были хорошо заметны его петляющие следы. Но старушка ушла уже далеко. В полуденном свете ее ноги отбрасывали карикатурно кривые тени. Как только он посмотрел ей вслед, она тотчас остановилась и оглянулась. На секунду их глаза словно встретились. Айзек тут же нырнул обратно. Неужели она его все-таки заметила?.. Он был поражен быстротой и прицельностью ее взгляда. Он долго еще отсиживался в своем укрытии. Солнце уже клонилось к вершинам гор. Он прятался не столько от старушки, сколько от себя самого, как рыбка в заводи своих мыслей и воспоминаний.
Старушка остановилась перед оградой поселка и немного помедлила, прежде чем раскрыть ворота. До самого наступления сумерек Айзек вглядывался, не выйдет ли она обратно, но она все не выходила. Значит, она останется? Доктор Двали в таких случаях представлял Айзека всем новым жителям. Наверное, представит и сейчас. Возможно, за ужином.
В поселок очень редко приходили посторонние. А те, что приходили, обычно оставались.
Айзек принял ванну, переоделся и пошел в столовую.

* * *

Каждый вечер здесь собиралась вся община, все тридцать человек. Завтраки и обеды каждый готовил себе сам, когда пожелает. А вот ужины по традиции были сущими — всегда многолюдными и шумными.
Айзеку нравилось слушать разговоры взрослых, хотя он мало что в них понимал, если только речь не шла о самых простых вещах: чья очередь ехать в город за продуктами, как починить или подправить крышу. Но чаще, поскольку почти все взрослые были учеными-теоретиками, разговор касался абстрактных материй. Детали этих дискуссий Айзеку почти ничего не говорили, но он каким-то образом улавливал общий смысл. Говорилось о времени, о звездах, о гипотетиках, о биотехнологиях, эволюции и трансформации. Хотя все эти беседы обычно вертелись вокруг понятий, ему недоступных, за ними ощущалось присутствие чего-то особенного, высокого. Споры о том, стоит ли называть гипотетиков «они» и говорить о них как о мыслящих существах, или же это стихийный физический процесс огромных масштабов, нередко переходили в ожесточенные дебаты. Философские концепции яростно атаковались и защищались, словно укрепленные рубежи, словно и недоступной близости разбиралась и снова собиралась Вселенная.
Но сегодня было непривычно тихо. За ужином присутствовала новая персона — старушка из пустыни. Айзек, пристроившись между доктором Двали и миссис Рэбка, украдкой наблюдал за ней. Она же как будто не обращала на него никакого внимания. Как только представился случай, Айзек постарался получше ее рассмотреть.
Она была еще старее, чем ему показалось вначале. Темнолицая, морщинистая, с глубоко запавшими, но ясными и светлыми глазами. Волосы жидковатые, коротко остриженные. Руки бледные, исхудавшие — казалось даже, ей не так-то просто справляться с ножом и вилкой. Она сменила прежний пустынный наряд на другой — примерно такой же, как у остальных обитателей поселка: джинсы и бледно-желтая рубашка. На ней не было никаких украшений. На сгибе локтя виднелся кусочек ткани, прихваченный хирургическим бинтом, — стало быть, миссис Рэбка, исполнявшая в поселке обязанности врача, уже взяла у нее анализ крови. Таково было правило для всех новоприбывших. И как только ей удалось отыскать вену в этой засохшей руке? Зачем вообще нужны анализы крови, думал Айзек? Что с их помощью узнают, и удалось ли миссис Рэбка и теперь узнать то, чего она хотела?
Гостье не уделялось особенного внимания. Она принимала участие в общей беседе, но беседа эта была как бы ни о чем, словно никому не хотелось посвящать незнакомку ни в какие здешние тайны, пока ее не признают вполне своей, не поймут и не удостоверятся, кто она такая. И только когда с ужином было покончено, а на длинном столе появилось несколько кофейников, доктор Двали представил ей Айзека.
— Айзек, это Сьюлин Муа. Она проделала огромный путь, чтобы познакомиться с тобой.
Мальчик, потупившись, смотрел в стол.
«Огромный путь? Со мной?..»
— Привет, Айзек, — сказала женщина. Он ожидал услышать какое-то хриплое карканье, а вместо этого услышал ласковый, хоть и чуть жестковатый, но главное — он сам не мог понять откуда — знакомый  голос.
— Здравствуйте, — сказал он, по-прежнему избегая ее взгляда.
— Зови меня Сьюлин, ладно?
Он осторожно кивнул.
— Думаю, мы подружимся, — сказала она.

* * *

Конечно, он не сразу рассказал ей о своей способности, недавно обнаружившейся, угадывать стороны света с закрытыми глазами. Он ни с кем этим не делился — ни со строгим доктором Двали, ни с куда более мягкой миссис Рэбка, боясь, что это тотчас же станет предметом расспросов и тестов.
Новая жительница поселка, Сьюлин Муа, взяла за правило приходить к нему каждый день после уроков перед ланчем. Вначале эти визиты вызывали у него нешуточный страх. Он был стеснителен и побаивался возраста Сьюлин, зримых примет ее старости. Но она держалась с ним неизменно дружелюбно и деликатно, относилась с пониманием к его неразговорчивости, почти не задавала — в отличие от всех — неловких и назойливых вопросов.
Как-то раз она спросила:
— Тебе нравится твоя комната?
Он предпочитал одиночество, поэтому ему выделили собственную комнату — маленькую, зато не перегруженную мебелью, — на втором этаже восточного крыла самого большого из четырех домов. Ее окно выходило в пустыню. Айзек попросил поставить себе письменный стол у окна, а кровать — у противоположной стены. Ему нравилось держать открытым окно по ночам, чтобы ощущать, как сухой ветер касается простыни и кожи. Он любил запах пустыни.
— Я выросла в пустыне, — сказала Сьюлин. Косой луч солнца из окна освещал ее сбоку. Рука, щека и ухо казались вырезанными из пергамента. Она говорила почти шепотом.
— Здесь?
— Нет, не здесь. Но в очень похожей пустыне.
— А почему вы оттуда уехали?
— Хотелось побывать в других краях, — сказала она, улыбнувшись. — Тогда мне это казалось важным.
— А теперь вы будете жить здесь?
— Да. Теперь да.
Она нравилась ему, но ему было по-прежнему не по себе от ощущения того, что есть вещи, которые нельзя ни с кем обсуждать. Он ничего не мог с этим поделать. Поэтому просто сказал:
— Я не знаю, чего вы ждете от меня. Но, боюсь, что не смогу вам дать этого.
— А чего, по-твоему, я жду?
— Не знаю. Все от меня чего-то ждут. И доктор Двали, и остальные. Раньше они меня все время спрашивали, что я думаю, что чувствую, просили объяснить разные вещи в книжках… Но им не нравились мои ответы.
(В конце концов его перестали расспрашивать. Как и брать у него анализы крови и предлагать всякие психологические тесты.)
— Для меня ты хорош таким, какой есть, — сказала Сьюлин.
Ему хотелось ей верить. Но он ее не знал. Она преодолела пустыню, не испугавшись ни жары, ни насекомых на раскаленных камнях, и все ради него. Зачем? Он этого не понимал. И не мог поэтому открыться ей и впустить в свой мир.

* * *

Его учителями были все взрослые в поселке. Некоторые относились к нему более внимательно и терпеливо, некоторые — менее. Миссис Рэбка учила его основам биологии, мисс Фишер — географии Земли и Нового Света, мистер Ноуотни рассказывал о небе, о звездах, об отличии звезд от планет. Доктор Двали занимался с ним физикой: наклонные плоскости, закон обратных квадратов, электромагнетизм. Айзек помнил, с каким изумлением в первый раз увидел, как магнит притягивает ложку. Вся планета обладает силой притяжения, а какую роль играет в этой ее силе каждый отдельный камешек? Айзек только-только начинал понимать смысл ответов доктора Двали.
Прошлым летом доктор Двали показывал ему компас. Он сказал, что планета — это тоже магнит, ее сердцевина, состоящая из железной руды, ведет себя как вращающийся сердечник, этим и объясняется существование силовых линий, ионосферы, защищающей от губительного солнечного излучения, полюсов — северного и южного. Айзек попросил дать ему на время компас. Это была внушительных размеров военная модель земного изготовления. Доктор Двали охотно согласился.
Поздно вечером у себя в комнате Айзек поставил компас на стол и повернул его так, чтобы красный конец стрелки совпал с буквой «N». Затем закрыл глаза и принялся кружиться. Остановившись, подождав, пока пройдет головокружение, и не открывая глаз, он явственно услышал послание мира, ощутил собственное положение в нем — ориентацию, разрядившую непонятное внутреннее напряжение. Тогда он поднял руку и открыл глаза, чтобы удостовериться, куда она указывает. Ему открылось многое, больше не имевшее отношения к физике.
Три вечера подряд он с успехом повторял этот опыт. И каждый раз оказывалось, что его рука указывает практически туда же, где находится буква «W» на компасе.
Он делал так множество раз, еще и еще.

* * *

Должен был вот-вот начаться ежегодный метеоритный дождь. Айзек решился наконец поделиться со Сьюлин Муа своим невероятным открытием, не дававшим ему покоя.
Метеоритный дождь бывал в конце августа — в этом году он ожидался 34-го числа (месяцы в Новом Свете носили по традиции те же имена, что земные, но были чуточку подлинней). На западном побережье Экватории август означал окончание бархатного сезона. Рыболовные суда доставляли последний улов с северных промыслов, чтобы успеть вернуться в Порт-Магеллан до начала осенних штормов. Здесь, в пустыне, августовская пора приносила с собой разве что ночную прохладу. Времена года в пустыне Айзек определял по характеру ночи, поскольку дни почти не отличались друг от друга, а вот ночи зимой бывали колючими, пронизывающе-холодными.
Постепенно Айзек подружился со Сьюлин Муа. Не то чтоб они больше стали разговаривать или говорить о чем-то важном. Сьюлин была такой же немногословной, как и Айзек. Но она сопровождала его в прогулках по горам, демонстрируя ловкость, никак не вязавшуюся с ее возрастом. Она двигалась не спеша, зато преодолевала подъемы не хуже, чем Айзек, и могла просидеть за компанию с ним час или больше, не шелохнувшись. У него никогда не возникало впечатления, что она делает это по обязанности или по какому-то заранее продуманному плану. Просто она таким образом разделяла с ним радость его одиноких прогулок.
Айзек подумал, что если она, как говорит, прибыла в Экваторию всего несколько месяцев назад, то никогда не видела еще метеоритного дождя. Сам он был большим любителем этого зрелища, и ему хотелось, чтобы и она смогла полюбоваться им с самой выгодной точки обзора. Доктор Двали (так, кажется, до конца и не принявший Сьюлин) неохотно это позволил, и 34-го августа они с ней взобрались на ту самую плоскую скалу, с которой он впервые увидел ее на горизонте, подернутом горячей дымкой.
Тогда был полдень, а сейчас уже вечер. Луна Нового Света была меньше и двигалась быстрее, чем земная. К тому времени, как Айзек и Сьюлин добрались до своей смотровой площадки, она уже успела описать полный круг. У обоих в руках были фонарики, на обоих — сапоги по колено и рейтузы на случай встречи с ящерицами, которые часто грелись здесь на гранитных откосах, отдающих накопленное за день тепло. Айзек внимательно обследовал место и не нашел ничего опасного. Он уселся на камне, скрестив ноги. Сьюлин, чуть помедлив, приняла ту же позу. Ее лицо было безмятежным, замершим в спокойном ожидании. Они выключили фонарики, и их обступила тьма. Небо было густо усеяно звездами. Этим звездам никто не давал официальных названий, хотя астрономы и снабдили их каталожными номерами. Звезды роились на небе, словно мошкара. Айзек знал, что каждая из них — это солнце. Многие озаряют своим светом никем не виданные ландшафты — может быть, пустыни вроде этой. А между звездами — он знал это — живет и дышит нечто. Живет своей безграничной, неспешной, холодной жизнью, в которой человеческое столетие укладывается в один миг.
— Я знаю, зачем вы пришли, — сказал Айзек.
Он не видел лица Сьюлин в темноте, и от этого ему было легче начать разговор. Произнести эти слова, будто двигая языком камни.
— Ты уверен?
— Чтобы изучать меня.
— Нет. Если я что и изучаю, то небо, мир… Но только не тебя.
Как и все в поселке, она интересовалась гипотетиками, неведомыми существами, вершащими судьбы неба и земли.
— Вы пришли из-за того, что я такой.
Она приподняла голову и ответила:
— Да, это правда.
Он стал рассказывать ей о своем чувстве сторон света. Сперва запинаясь, потом — заметив, что она не переспрашивает — более доверчиво. Он пытался предупредить вопросы, на которые, возможно, придется отвечать. Давно ли он обнаружил у себя этот странный дар? Точно он не помнил — но в этом году, несколько месяцев назад. Поначалу он не придавал этому значения. Просто ему нравилось, например, заниматься в библиотеке, где его стол тоже стоял у западной стены, — в этой библиотеке не было окон, и он понял это только после своих опытов с компасом. Завтракал и обедал он тоже всегда в одном и том же месте, у самой двери столовой. Он передвинул свою кровать — так, чтобы можно было лежать, глядя на запад. Так ему намного лучше спалось. Он чувствовал, что не теряет контакта… с чем?., —  этого он и сам бы сказать не смог.
Где бы он ни находился, ему всегда хотелось смотреть в одну сторону. Это не было каким-то болезненным наваждением — просто тихим зовом, на который при желании можно было не обращать внимания. Все остальные стороны света ничем не отличались друг от друга. А эта — отличалась.
— Ты и сейчас смотришь туда? — спросила Сьюлин.
Она была абсолютно права — хотя, если бы она не спросила, он сам об этом и не задумался. Потому ему так нравился этот уступ, отвернутый от гор к западу, к непроглядно темной пустыне.
— На запад, — сказала Сьюлин. — Тебе нравится смотреть на запад.
— Чуть-чуть северней.
Вот и все. Тайна разоблачена. Больше сказать ему было нечего. Он слышал, как Сьюлин пытается устроиться поудобнее на камне. Как вообще люди живут в таком возрасте? Должно же все невыносимо болеть у них. Но если Сьюлин и трудно было двигаться, она ничем этого не выдавала.
— Ты был прав насчет звездопада, — сказала она после долгого молчания. — Это здорово.
Начался метеоритный дождь.
Айзека зачаровывало это зрелище. Доктор Двали рассказывал ему о метеоритах — что это никакие не звезды, а сгорающие в атмосфере каменные обломки, осколки комет, тысячелетиями кружившие вокруг солнца Нового Света. Но все такие объяснения только добавляли очарования метеоритным дождям: В их ускользающих огнях ему чудились какие-то отголоски древней космогонии. Эти небесные пути были проложены задолго до того, как сама планета родилась на свет (или, если верить взрослым, была создана гипотетиками), их ритмы сложились за время жизни множества поколений, множества видов. Искры мчались в зените с востока на запад. Айзек вслушивался в шепоты ночи.
Он был заворожен этим зрелищем, тут Сьюлин встала и обернулась назад, к горам.
— Посмотри, что это? Кажется, там что-то падает.
Это походило на светящийся дождь, на грозу, спускающуюся с вершин, — в горах иногда бывали грозы, — только свечение было сплошным, непрекращающимся.
— А раньше так бывало? — спросила Сьюлин.
— Нет, — сказал Айзек.
Не бывало. Никогда.
— Тогда, пожалуй, нам лучше собираться.
Айзек встревоженно кивнул. Не то чтоб его напугали эти огни — ну подумаешь, гроза и гроза, если это и вправду гроза, — но в них крылось что-то, значение чего он не мог объяснить, что было связано с тем огромным и безмолвствующим, что жило под Руб-эль-Хали — под Пустынным Краем далеко на западе, на который был нацелен его внутренний компас. Они пошли к поселку быстрым шагом (Айзеку казалось, что Сьюлин вряд ли сможет бежать). Меж тем вершины гор на востоке вначале озарились, потом вновь утонули в волнах необычного смутного свечения. К тому времени, как они дошли наконец до ворот, метеоритный дождь уже был не виден. С неба посыпалась какая-то пыль. Фонарик Айзека выхватывал из темноты пятно, все более и более сужающееся.
Айзек подумал и спросил:
— Это не снег?
Снег он видел в фильмах.
— Нет, это не снег, — ответила Сьюлин. — Больше похоже на пепел.
От завесы пыли исходил удушливый сернистый запах. Так, наверно, — подумал Айзек, — пахнут умершие звезды.
Миссис Рэбка ждала у дверей. Она схватила Айзека с такой силой, что ему стало больно, и втолкнула его внутрь. Он ошеломленно посмотрел на нее обиженным взглядом: миссис Рэбка никогда не делала ему больно. Никто из взрослых никогда не делал ему больно. Миссис Рэбка, казалось, не придала этому никакого значения. Она не выпускала его из рук, твердя: «Я так боялась, что с тобой случится что-нибудь… из-за этого… из-за этого…» Больше она ничего не могла выговорить.
Доктор Двали слушал в столовой передачи из Порт-Магеллана, огромного города на восточном побережье Экватории. Сигнал передавался через горы с помощью аэростатов. Доктор Двали говорил, что связь очень неустойчивая, но в Порту происходит то же самое: лавинообразное выпадение осадков, похожих на пепел. В городе началась паника. Потом сообщение прервалось, возможно, отказали аэростаты.
Миссис Рэбка настояла, чтобы Айзек отправился к себе в комнату. Взрослые о чем-то спорили внизу. Он не спал — и мысли не было, чтобы уснуть. Он сидел у окна, за которым не было видно ничего, кроме серого пятна, которое высвечивал на асфальте сквозь пепельную завесу его налобный фонарик, и слушал, как звучит ничто. Слушал тишину, вопреки всему говорившую с ним и исполненную смысла.

ГЛАВА 2

Днем 34-го августа Лиза Адамс направлялась к маленькому загородному аэродрому. Ее охватывали два чувства: неприкаянности и свободы.
Она сама не могла до конца разобраться в этом странном ощущении. Может, все дело в погоде? В конце августа в Экватории обычно стояла жара, порой невыносимая, а сейчас с моря дул прохладный ветерок, и небо было пронзительно-синим. Именно с таким небом у нее ассоциировалась Экватория — бездонным и словно более взаправдашним, чем задымленное и бледное небо Земли. Но такая погода держалась уже несколько недель. Просто сейчас она как нельзя более отвечала душевному состоянию Лизы.
«Наконец я свободна, — думала Лиза. — Свободна как пташка». Позади — замужество, только что вступившее в силу decree nisi, глупость, которой удалось избежать… и предстоящая встреча с человеком, не будь которого, она бы повела себя куда глупее. Но за всем этим стояло и нечто гораздо большее. Болезненные нити, привязывающие будущее к прошлому, должны были вот-вот разорваться. Вопрос, столько лет мучивший ее, был теперь на грани разрешения. Это ее неприкаянность. Самая настоящая. Так бывало с ней, может, всего раз или два в жизни.
Освободившись от мужа, она поселилась в небольшой квартирке в южной части Порт-Магеллана. Прибрежные равнины были застроены фабриками и заняты фермерами, но часть побережья все же оставалась нетронутой. Выглядела она как степь, заросшая перистыми травами. Пойменные луга подступали к прибрежным горам. Еще задолго до аэродрома «Эранджи», куда она направлялась, в воздухе показались маленькие самолетики, спешащие туда и обратно. Длины полосы в «Эранджи» хватало только для частных винтовых самолетов. Все, что на ней могло приземлиться или с нее взлететь, относилось к одной из двух категорий: это либо хобби богачей, либо средство заработка для людей победнее. В «Эранджи» приезжали те, кому нужно было ненадолго снять ангар, слетать на экскурсию к ледникам, срочно добраться в какой-нибудь городишко вроде Костяной Бухты или Могилы Кубелика. Смышленые клиенты обращались к Турку Файндли: он специализировался на дешевых чартерных рейсах уже бог весть сколько и знал пожелания клиента еще до того, как они у того возникали.
Лиза однажды уже летала с Турком. Но сейчас она ехала к нему не за этим. Турк имел некое отношение к фотографии в коричневом конверте, что находилась у нее в бардачке.
Она припарковалась на площадке, посыпанной галькой, выбралась из машины и постояла, прислушиваясь к жужжанию насекомых в горячем воздухе. Затем направилась к задней двери внушительного, крытого железом сарая, похожего на перестроенный коровник, — он служил в «Эранджи» пассажирским терминалом. Чартерный бизнес Турка имел офис тут же, в углу сарая, с согласия владельца аэродрома Майка Эранджи, который получал за это часть прибыли от доходов Турка. Турк рассказывал ей об этом прежде, когда у них было достаточно времени, чтобы поговорить.
Здесь не нужно было проходить никакого досмотра. Турк соорудил себе кабинку с тремя стенами, так что Лиза просто вошла и покашляла — вместо стука. Он сидел за столом, заполняя какие-то бумаги — судя по всему, отчеты для Временного Правительства ООН, она успела разглядеть голубой логотип вверху. Расписавшись на последнем листке, он поднял глаза.
— Лиза!
Его улыбка выглядела, как всегда, искренней и обезоруживающей. Ничего похожего на упрек или укор во взгляде. («Почему ты не отвечала на мои звонки?..»)
— Ты сейчас занят?
— А я похож на занятого человека?..
— Во всяком случае, на человека, у которого полно работы.
Она была совершенно уверена, что ради встречи с ней он отложит все, что можно отложить. Слишком долго она не давала ему шанса увидеться. Он встал из-за стола и обнял ее — сдержанно, но чувственно. Она на секунду опьянела от его запаха. Турку было тридцать пять — на восемь лет больше, чем Лизе, — и он был выше нее на целый фут.
Она постаралась не позволить себе слишком разволноваться от этого объятия.
— Всякие бумаги, — сказал он. — Извини, не обращай внимания.
— Ничего страшного, — ответила Лиза.
— Для начала скажи, ты по делу? Или просто так?
— По делу.
— Понял, — кивнул Турк. — Куда летим?
— Пока никуда. Это не имеет отношения к полетам. Мне нужно с тобой кое о чем поговорить, если ты не против. Может, сходим куда-нибудь поужинать? Я угощаю.
— С радостью, но угощаю я. Это по поводу твоей книги? Не представляю, чем бы я мог быть тебе полезен?
Ей стало приятно, что он помнит ее россказни о книге, тогда как никакой книги не существовало.
Приземляющийся самолет прогрохотал по полосе буквально в нескольких метрах от ангара. Стены кабинки Турка защищали от шума не больше, чем настежь распахнутая дверь. Лиза окинула взглядом его стол. Посреди бумаг стояла керамическая чашка, оставившая на них жирные отпечатки кофе. Должно быть, у него с самого утра и времени не было кофе попить. Когда шум утих, она сказала:
— Именно ты сейчас можешь мне помочь. Особенно, если бы мы могли пойти в какое-нибудь более тихое место…
— Разумеется. Я оставлю ключи Полу.
— Даже так? — Она не переставала удивляться манере людей «с фронтира» вести бизнес. — Не боишься потерять клиентов? Клиенты, если что, оставят записку. Я же вернусь, гак или иначе. Да и вообще на этой неделе дела идут неважно, так что ты удачно выбрала момент… Как насчет «Харлейз»?
«Харлейз» был одним из самых престижных ресторанов Порта в американском стиле.
— Тебе это по карману?
— Ничего, посчитаем это накладными расходами. Мне тоже нужно кое о чем тебя спросить. Услуга за услугу.
«Что бы это значило…»
— Хорошо, договорились.
Ужин в «Харлейз» — это было и много больше, и много меньше того, что она ожидала. Она приехала в «Эранджи» из тех соображений, что явиться собственной персоной все же предпочтительнее телефонного звонка, учитывая, сколько времени прошло с их последней встречи. Нечто вроде извинения без слов. Но если он и обижался на то изменение в отношениях, что произошло между ними (хотя и «отношениями» это можно было назвать только с натяжкой, и даже дружбой), то, во всяком случае, никак этого не показывал. Она настраивала себя на то, чтобы сосредоточиться на деле. Том деле, ради которого она приехала. Двенадцать лет назад в ее жизни стряслось нечто ужасное, и ей необходимо было найти этому объяснение.

* * *

У Турка была своя машина, стоявшая тут же, на аэродроме. Они договорились встретиться в ресторане через три часа, ближе к вечеру.
Дорога была сравнительно свободной. Чем больше разрастался Порт-Магеллан, тем больше в нем появлялось машин, и отнюдь не только дешевых легковушек южно- азиатского производства и скутеров (которые были у всех поголовно). Когда Лиза проезжала через доки, ее зажали с обеих сторон два тягача и сопровождали большую часть пути. Тем не менее добралась она вовремя. Парковка у ресторана оказалась забита, что было необычно для вечера среды. «Харлейз» славился своей кухней, но посетители платили не за это: ресторан располагался на самой вершине горы, откуда был виден весь Порт-Магеллан.
Почему первые поселенцы основали город именно здесь, нетрудно было понять. Самая большая естественная бухта на побережье, расположенная ближе всех к Арке, соединяющей Новый Свет с Землей. Благодатные низовья на побережье давно уже были перенаселены, и Порт разросся до подступов окружающих гор. Застраивался он как попало, на градостроительные кодексы Временного Правительства никто не обращал внимания. Но «Харлейз», целиком состоящий из дерева и стекла, как раз соответствовал всем правилам.
Лиза расписалась в книге посетителей и прождала в баре около получаса. Наконец послышалось пыхтение раздрызганного авто Турка. Лиза видела в окно, как он захлопывает дверцу и направляется к дверям в сгущающихся сумерках. Его одежда весьма отличалась от одежды большинства посетителей «Харлейз», но швейцар тотчас узнал его и поприветствовал. Турк часто встречался здесь с клиентами. Он подошел к Лизе, и официант тут же проводил их в кабинет в форме буквы «и», у самого окна. Все остальные столики у окон были уже заняты.
— Модное место, — сказала Лиза.
— Сегодня особенно, — ответил Турк, и в ответ на вопрошающий взгляд Лизы добавил: — Метеоритный дождь.
Ах да. Как она могла забыть! Она пробыла в Порт-Магеллане всего одиннадцать месяцев по местному счету и не успела застать прошлогоднего метеоритного дождя. Для Экватории это было событием особой важности. Сложилась традиция отмечать его как своего рода неофициальную масленицу: захватывающее небесное шоу, происходящее каждый год в одно и то же время, само по себе давало повод для праздника. Лиза провела часть детства в Экватории и помнила, как это выглядит. Впрочем, пик метеоритного дождя приходился на третью ночь. Сегодня ожидалось только его начало.
— У нас отличные места, чтобы не пропустить увертюру, — сказал Турк. — Через пару часов, когда стемнеет, они погасят свет. Можно будет перебраться во двор. Отсюда вообще всегда здорово этим любоваться.
Небо светилось лучезарной синевой, чистой, как студеная вода. Метеориты пока не появлялись. Город расстилался внизу, тая в волшебных отсветах заката. Лиза видела факелы нефтеперерабатывающих заводов в промзоне, силуэты церквей и мечетей, подсвеченные щиты на Рю де Мадагаскар с рекламой фильмов (на хинди), зубной пасты «Пять трав» (на фарси), сетевых отелей. Круизные теплоходы в гавани зажигали огни. Это было и вправду здорово — как если прикрыть глаза и думать о чем-нибудь приятном. Когда-то на Лизу все это производило впечатление настоящей Страны Чудес. Но теперь уже не трогало так, как прежде.
— Как твои дела? — спросила она.
Турк пожал плечами.
— Летаю, плачу за аренду, веду переговоры. А какие еще у меня могут быть дела? Жизненные цели — это не про меня.
«Это у тебя цели», — словно бы прибавил он. Самое время перейти к делу, ради которого она сюда приехала. Она потянулась за сумочкой, когда официант принес воду со льдом. Проглядев наскоро меню, она заказала себе паэлью из местных морепродуктов с сезонными специями и привозным шафраном. Турк попросил себе бифштекс, желательно хорошо прожаренный. Вот уже лет пятнадцать как самым распространенным земным животным в Экватории был азиатский буйвол. Так что теперь не было проблемы заказать бифштекс из свежего мяса.
— Почему ты не позвонила? — спросил Турк, когда официант отошел.
Со времени их тесного знакомства. — той вылазки в горы, после которой было еще несколько встреч урывками, — он иногда звонил ей. Сперва Лиза откликалась на эти звонки со всем пылом, потом звонила скорее по привычке, позднее — когда устоялось чувство вины — и вовсе прекратила звонить. «Да, все понимаю, прости, но у меня уже два месяца столько работы…»
— Нет, я имею в виду — сегодня. Можно же было и не ехать в «Эранджи», чтобы просто пригласить на ужин. Достаточно было позвонить…
— Я думала, это будет… более формально.
Он ничего не ответил, и Лиза заговорила с большей откровенностью:
— Мне хотелось увидеть тебя. Убедиться, что между нами… все по-прежнему в порядке.
— Я все понимаю, Лиза. Дома хорошо одно, в горах — другое. Я сделал вывод, что у нас с тобой…
— То, что хорошо только в горах?
— Мне казалось, ты сама так решила.
— Ну, решаешь одно, а бывает другое…
— А как ты сейчас живешь? — невесело улыбнулся он. — Как с Брайаном?
— Никак.
— Неужели?
— Развелись. Окончательно и официально.
— А что с твоей книгой?
— Проблема не в книге как таковой, в сборе материала.
Она в жизни не написала ни одной книги, да и вряд ли напишет когда-нибудь.
— Но ты же для этого здесь осталась.
Он имел в виду — в Новом Свете. Она кивнула.
— А потом, когда закончишь, — вернешься в Штаты?
— Может, вернусь, может, нет.
— Интересная вещь, — сказал Турк. — Все попадают сюда по разным причинам. Но у одних потом находятся веские причины остаться, у других — уехать. Может, дело в какой-то границе, за которой понимаешь, что тебе на самом деле нужно. Когда впервые сходишь на берег, понимаешь, что ты действительно на другой планете. Воздух не такой, вода не такая, луна не такая и движется не так. В сутках по-прежнему двадцать четыре часа, но в часе не шестьдесят минут. После нескольких недель или месяцев — у кого как — в человеке что-то щелкает. Или он собирает вещи и уезжает, или, наоборот, все становится на места. И все равно время от времени мелькает мысль: не вернуться ли обратно в эти муравейники, в духоту, к этим грязным морям и всем так называемым дарам Земли…
— А с тобой тоже так было?
— Да. Наверное. Примерно так, — ответил Турк.
Официант принес заказы. Они поужинали, болтая о чем-то незначащем. Тем временем небо потемнело, город сверкал огнями. Официант подошел, чтобы убрать со стола. Турк заказал еще кофе.
Лиза собралась наконец с духом и спросила:
— Не посмотришь одну фотографию? Пожалуйста. Пока свет не погасили.
— Да, конечно. Что за фотография?
— Одного человека, который, возможно, летал с тобой. Ориентировочно несколько месяцев назад.
— Ты что, лазила в мои пассажирские декларации?
— Нет! Не я… Ты разве не отчитываешься о рейсах?
— А с чем все это связано?.. Сейчас пока не могу тебе этого объяснить. Посмотришь сперва фотографию, ладно?
Он насупился.
— Хорошо.
Лиза положила сумочку на колени и открыла конверт.
— Но ты ведь тоже хотел меня о чем-то спросить?
— Сначала ты.
Лиза положила конверт на льняную скатерть и подвинула его к Турку. Он вынул снимок. В его лице ничего не изменилось. Помолчав, он сказал:
— Как я понимаю, за этим должна последовать какая-то история?
— Это снимок с камеры наблюдения на пристани, сделанный в конце прошлого года. Увеличенный и отретушированный.
— У тебя есть доступ к камерам наблюдения?
Нет, но…
— Следовательно, он есть у кого-то еще. У кого-то и твоих друзей в консульстве. Или у Брайана и его приятелей.
— Я не могу сейчас говорить об этом.
— Можешь по крайней мере объяснить, — он показал на снимок, — почему тебя интересует… эта пожилая леди?
— Как ты знаешь, я пытаюсь найти всех, кто был так или иначе связан с моим отцом. Она одна из них, и мне очень хотелось бы с ней встретиться.
— А почему именно с ней?
— Ну… этого я тоже пока не могу сказать.
— Отсюда я могу заключить, что все дороги по-прежнему ведут к Брайану. Почему он ею интересуется?
— Брайан работает в Генетической Безопасности. Я там не работаю. Хочешь сказать, что Генетическая Безопасность работает на тебя?
— Турк…
— Ладно, бог с ним. Я ничего не спрашивал, ты ничего не отвечала. Понятно одно: кому-то известно, что эта женщина летала со мной. И кому-то из твоего окружения очень хочется ее найти.
— Логично. Но я не «кто-то». Что бы ты ни сказал или не захотел сказать кому-то в консульстве — дело твое. А все, что ты скажешь мне, останется только между нами.
Он взглянул на нее, как бы взвешивая ее слова. А почему, собственно, подумала Лиза, он должен ей доверять? Что она сделала, чтобы заслужить его доверие? Если не считать того, что спала с ним в те феерические выходные?
— Да, — сказал он наконец. — Она летала со мной.
— Спасибо… Расскажи, пожалуйста, кто она? Где она может быть сейчас? Она тогда говорила с тобой о чем-то?
Турк откинулся на спинку стула, Как он и обещал, свет начал гаснуть. Двое официантов раздвинули массивные стеклянные двери, ведущие во дворик. Небо было ясным, полным звезд, слегка засвеченным по краю огнями Порта, и все равно у себя в Калифорнии Лиза никогда не видала такого глубокого чистого неба. Не начался ли уже метеоритный дождь? Она заметила несколько ярких вспышек в зените.
Турк даже не глядел на небо.
— Можно, я немного подумаю над твоими вопросами?
— Я не прошу тебя разглашать никаких секретов. Просто…
— Я все понимаю. Понимаю, зачем тебе это нужно. Но мне надо кое-что обдумать, если ты не против.
— Конечно. — Ей не хотелось давить на него. — А ты о чем хотел спросить?
— Тут такая странная штука. Я подумал, может, ты что-нибудь об этом знаешь из тех источников, которые предпочитаешь не называть. Я посылал на утверждение график полетов на Дальний Запад. Сегодня утром пришел ответ из Управления авиации. Как раз когда ты приехала. Мне запретили туда летать. Днем я не сумел ни до кого дозвониться, все были в рейсах, потом выяснил. Похоже, что всем запретили полеты в Руб-эль-Хали.
— А почему?
— Это мне и хотелось бы узнать.
— Это временный запрет или постоянный?
— Понятия не имею.
— А кто подписал приказ? От кого это исходит?
— Ты же знаешь, в правительстве никто ни за что не сознается, что от кого исходит. Я обошел сегодня добрый десяток кабинетов. Как и другие летчики, которые летают на Запад. Не хотелось бы видеть в этом дурной знак, но все-таки странно. Почему весь Запад должен стать запретной зоной? Только регулярные рейсы к нефтепромыслам и остались. Дальше за ними нет ничего, кроме скал и песка. Туда летают только всякого рода странники-пустынники. Они и были моей основной клиентурой. Не понимаю…
Лиза была бы и рада отблагодарить Турка хоть чем-то. Лаже если б это были просто сплетни из консульства. Но она действительно впервые слышала о таком запрете. Знакомств в американском консульстве у нее хватало. Например, Ларри, начальник Брайана. Хотя сам Брайан, в конце концов, работал даже не в самом консульстве, а в местном отделении УГБ. Да, вообще, во Временном Правительстве у США право только совещательного голоса.
— Я постараюсь что-то выяснить, — сказала она.
— Заранее спасибо. Ну ладно… Как у тебя самой-то дела? Сейчас по крайней мере получше?
— Получше, — неохотно согласилась Лиза.
— Тогда как ты смотришь на то, чтобы допить наш кофе по дворе, если там еще найдется столик?

* * *

Три месяца назад она летала с Турком в городок за Мохиндарскими горами на окраине нефтепромыслов, зовущийся Могила Кубелика. То был сугубо деловой полет. Ей хотелось разыскать давнего знакомого отца по имени Двали. Но до Кубелика они так и не долетели тогда. Шквальный ветер погнал самолет в ущелье. Турку пришлось садиться на безымянном озере посреди скал, окутанных облаками, клубившимися, как пушечный дым. Он вывел самолет на каменистый берег и соорудил на удивление удобное жилище под деревьями, которые напоминали Лизе сосны с раздувшимися словно луковицы стволами. Ветер не унимался три дня. Была непроглядная темнота: шаг из-под тента — и тебя уже не видно. Турк оказался неплохим плотником, и у него имелся аварийный запас — когда забаррикадируешься от разгула стихии, полагаясь только на печку и походный фонарик, и консервы покажутся сказкой. При других обстоятельствах это было бы просто трехдневным испытанием на выносливость, но с Турком им было хорошо вместе. Она не собиралась его соблазнять, как (она была уверена) — и он ее. Влечение было внезапным, одинаково сильным с обеих сторон и в их ситуации более чем понятным.
Они рассказывали друг другу о себе и согревали друг друга, когда замерзали от ветра. Лизе казалось тогда, что все, чего ей хочется, — это завернуться в Турка Файндли, как в одеяло, и укрыться от всего остального мира. И если б ее спросили, верится ли ей самой, что она стоит на пороге чего-то большего, чем просто нежданное приключение, — она бы ответила: «Да. Наверное, да».
Она собиралась и дальше встречаться с ним, после того как они вернулись в Порт. Но у Порта есть обыкновение гасить самые лучшие порывы. Все, что не имело никакого значения под тентом в Мохиндарских горах, дало о себе знать по возвращении, обернувшись обычной рутиной и ненужными осложнениями. К тому времени расставание с Брайаном казалось ей свершившимся фактом, хотя на мужа порой нападали настроения: «давай-начнем-все-сначала». Она верила в его искренность, но ничего, кроме новых унижений, им обоим это принести не могло.
Она рассказала Брайану о Турке. Когда Брайан, упрямо стоя на своем, пытался восстановить семейную жизнь, она начинала тяготиться новым для нее ощущением вины: ей казалось, что она просто использует Турка как рычаг, что-то наподобие эмоционального лома, которым она сражается с Брайаном, пытающимся разжечь потухший костер. И после еще нескольких встреч с Турком, нелегко давшихся и ему, и ей, она прекратила поддерживать с ним отношения. Зачем усложнять и без того сложное?
Но теперь у нее в бардачке лежало свидетельство о разводе — decree nisi. Ее будущее было чистой страницей, и ее одолевало искушение начать ее заполнять.
Люди во дворике оживились: метеоритный дождь начался. Лиза подняла голову и увидела три слепяще-белые полосы, перечеркнувшие зенит. Метеориты появлялись из точки, расположенной почти строго на востоке высоко над горизонтом. Не успела она отвести взгляд, как появились еще два, потом еще один, потом — впечатляющая группа сразу из пяти.
Ей вспомнилось то лето в Айдахо, куда отец брал ее с собой наблюдать за звездами. Ей было тогда десять, не больше. Ее отец хорошо помнил время до Спина и часто рассказывал ей о звездах — «какими они были» до того, как гипотетики столкнули Землю на биллионы лет вниз по течению реки времен, — хотя он и сам уже начинал забывать названия созвездий. В ту ночь тоже шел метеоритный дождь — десятки метеоритов, самые крупные из которых задерживал невидимый экран, защищавший Землю от распухшего Солнца, а те, что помельче, сгорали в атмосфере. Они неслись по небу с такой скоростью и так красиво, что у нее перехватывало дыхание.
Совсем как тогда. Фейерверк богов.
— Ух ты! — выдохнула она.
Турк подвинул свой стул ближе к ней. Они сидели рядом и смотрели на небо. Он не сделал ни единого движения, которое бы выдавало его чувства по отношению к ней, и — как она поняла — твердо решил от этого воздерживаться. Наверное, это требовало не меньшего самообладания, чем полеты в горах. Сама она, в свою очередь, тоже старалась не допустить какого-нибудь опрометчивого жеста — но сейчас, когда их тела почти соприкасались, ей было трудно сопротивляться этому особенному, исходившему от него ощущению тепла. Она отхлебнула свой кофе, даже не почувствовав вкуса. Последовала новая волна звездопада.
— Интересно, а они когда-нибудь и в самом деле падают? — спросила Лиза. — Или всегда сгорают?
— Это же просто пыль, — сказал Турк, — как утверждают астрономы. Остатки каких-то комет невесть какой древности.
Но тут ее внимание привлекло кое-что другое.
— А это? — спросила она, указывая ниже, на восток, туда, где темнота неба сливалась с тьмой моря. Ей показалось, что там и вправду происходит что-то новое — уже не метеориты, а вспыхивающие точки, наподобие сигнальных ракет, хотя ей никогда прежде не доводилось их видеть. Океан под ними окрасился оранжевой рябью. Она не могла припомнить ничего подобного за те годы, что провела в детстве в Экватории. — Это тоже просто пыль?
Турк замер, а вместе с ним и кое-кто из людей, сидевших во дворе. Разговоры и смех прекратились, повисла недоуменная тишина.
— Нет, — сказал Турк. — Это не пыль.

ГЛАВА 3

За те десять лет, что Турк провел в Экватории, он тоже не видел ничего подобного.
Но вообще-то, так всегда и бывало здесь. Новый Свет то и дело напоминал, что ты не на Земле. Здесь все было по-другому. Выражение «тут тебе не Канзас» вошло в поговорку, и наверняка на других языках тоже существовали подобные поговорки. Тут тебе не Москва, тут тебе не Шанхай, тут тебе не Момбаса.
— Как по-твоему, это может быть опасно? — спросила Лиза.
Ресторанная публика, очевидно, придерживалась именно такого мнения. Посетители спешили расплатиться с плохо скрываемой нервозностью, и разъезжались. Не прошло и нескольких минут, как в мощеном досками дворике остались только несколько смельчаков.
— Хочешь уехать? — спросил Турк.
— Если ты нет, то я тоже нет.
— Я думаю, здесь не более опасно, чем в любом другом месте, — сказал Турк. — К тому же отсюда вид отличный.
Странное атмосферное явление продолжало висеть над морем и, кажется, начинало приближаться. Оно походило мм светящийся дождь, на подвижное серое облако, пронизанное огнями, — так выглядит гроза, если смотреть на нее издалека, с той только разницей, что свечение было не прерывистым сверканием, а сплошным сиянием, шедшим откуда-то снизу, со стороны колышущейся тьмы. Турку не раз приходилось попадать в шторм, и он легко определил, что облако движется примерно со скоростью ветра. Видно ныло, что светится множество фосфоресцирующих или горящих частиц, роящихся густо, как снег, хотя сам Турк не решился бы на такое сравнение — снегопадов в этой части Экватории не бывало, и он последний раз видел снег мною лет назад на побережье Атлантики, в штате Мэн.
Первое, чего он испугался, — это пожары. Порт-Магеллан представлял собой самую настоящую пороховую почку. Его загромождали дома и лачуги, не отвечающие никаким требованиям противопожарной безопасности. На побережье находилось бесчисленное множество топливных резервуаров и трубопроводов, а в бухте колыхалось не меньшее множество танкеров с нефтью и сжиженным газом, снабжавших топливом ненасытную Землю. С востока надвигалось нечто похожее на плотный рой зажженных спичек, и ему страшно было даже подумать, чем все это может кончиться.
Он не стал делиться с Лизой своими тревогами, наверняка и она сейчас рисовала в воображении подобные картины. И все же она не поддалась порыву немедленно бежать — видимо, понимая, как и он, что бежать некуда, судя по тому, с какой скоростью движется облако.
Когда свечение коснулось кромки суши в южной оконечности бухты, она напряглась. И тут же сказала:
— А внизу оно темное.
Официанты принялись заносить внутрь столики со двора, словно этим можно было что-то от чего-то уберечь, и торопить оставшихся посетителей перебраться в помещение, пока не выяснится, что происходит. Но Турка здесь хорошо знали и беспокоить не стали. Они с Лизой посидели еще какое-то время во дворе, наблюдая за танцем далеких сполохов над морем.
«А внизу оно темное». Теперь он понял, что она имела в виду. Переливающаяся огнем завеса рассасывалась в темноте, не доходя до поверхности океана. Возможно, она прогорала, не успев достичь воды. Это было хорошим знаком. Лиза достала свой мобильник и принялась читать сводки местных новостей, коротко передавая их содержание Турку. Сообщали о «шторме» — на экранах радаров это выглядело как шторм, — охватившем сотни миль к северу и к югу, с эпицентром приблизительно в районе Порта.
Светящийся дождь поравнялся с мысами и внутренней гаванью, озаряя палубы и мачты стоящих на рейде круизных лайнеров и сухогрузов. Потом силуэты портовых кранов потускнели и расплылись, башни отелей померкли вдали, рынки и базары исчезли в сверкающей пелене, охватывающей склоны холмов и поднимающейся по мере приближения все выше и выше. Но ничто пока не горело. «Это хорошо», — подумал Турк. Потом вдруг он подумал: «А если это что-то ядовитое? Это может оказаться, черт возьми, чем угодно».
— Пора, пожалуй, и нам внутрь, — сказал он.
С Тайреллом, метрдотелем «Харлейз», Турку довелось короткое время поработать вместе на трубопроводах в Руб-эль-Хали. Они были добрыми приятелями, хотя и не закадычными друзьями, и у Тайрелла отлегло от сердца, когда Турк и Лиза наконец вернулись со двора. Он задвинул стеклянные двери.
— Ты что-нибудь понимаешь?
— Нет, — сказал Турк.
Не знаю, что делать: уносить ноги или любоваться зрелищем. Я звонил жене. Мы живем на Равнине. — Так называлась загородная местность в нескольких милях от Морга, где можно было недорого снять квартиру. — Она говорит, там то же самое. С неба сыпется какой-то пепел.
— Но ничего не горит?
— Вроде нет.
— Может, это вулканический пепел, — сказала Лиза. Турк не мог не восхититься ее самообладанием. Она старалась, ничем не выдавать своего испуга, и ей доставало мужества строить гипотезы в такой ситуации. — Может, какое-то извержение достаточно далеко от нас, где-то на море…
— А в море есть вулканы? — поинтересовался Тайрелл.
— Но тогда, если только это не где-то на другом конце планеты, должны же были о чем-то сообщить заранее. О землетрясении там, или цунами…
— Управление авиации, насколько я знаю, ничего не сообщало, — сказал Турк.
— Жена говорит, сыпется пепел, — повторил Тайрелл. — Серый рыхлый пепел.
— У вас там на кухне есть еще кофе? — спросил Турк.
— Хорошая идея, — сказал Тайрелл и отправился на кухню.
В ресторане все еще оставались несколько человек, вероятно, тех, кому было уже все равно, где находиться в эту минуту. Правда, никто больше не ел и не веселился. Они сидели за столиками посреди зала, подальше от окон, и нервно переговаривались с официантами.
Подоспел кофе. Он был вкусный и крепкий. Турк плеснул в чашку сливок, словно и не было никакой угрозы с небес. Телефон Лизы то и дело принимался жужжать. Звонили ее многочисленные знакомые. Она не отвечала — переключила телефон в режим голосовой почты. Турку никто не звонил, хотя телефон был при нем в кармане рубашки.
Во двор посыпался пепел. Турк и Лиза подошли поближе к окну.
Серый и рыхлый. Описание Тайрелла оказалось в точку. Турк никогда не видал вулканического пепла, но в его представлении он должен был выглядеть именно так. Пепел сеялся сверху, усыпая деревянные перекладины и щиты, и его сносило ветром к окну. Он походил на снег цвета старой шерсти, но в нем тлели, угасая на глазах, частички чего-то непрогоревшего, все еще светящегося.
Лиза прижалась к плечу Турка, широко раскрыв глаза. Ему снова вспомнились выходные в Мохиндарских горах, когда они по воле погоды оказались на безымянном озере. Тогда она так же владела собой, была такой же собранной, готовой к любым неожиданностям.
— По крайней мере ничего не горит, — заметил Турк.
— Да. Зато пахнет.
Как только она сказала об этом, он тут же почувствовал резковатый минеральный запах, отдающий серой.
— Как вы думаете, это опасно? — спросил Тайрелл.
— Если и так, то что мы можем поделать?
— Только оставаться здесь, — сказала Лиза.
Турку казалось это не лучшим выходом. Даже сейчас сквозь пелену мерцающего пепла был виден плотный поток машин, запрудивший Рю де Мадагаскар. Пешеходы неслись со всех ног по тротуарам, накрыв голову кто чем — пиджаком, платком, газетой.
— Если только… — продолжала Лиза.
— Если только что?
— Если это не продлится слишком долго. В Порт-Магеллане ни одна крыша не выдержит такое количество осадков.
— А это не просто осадки, — сказал Тайрелл.
— Что?
— Посмотрите!.. — Он указал на окно.
Это было немыслимо, не поддавалось никакому разумному объяснению, но за стеклом проплывало что-то в форме морской звезды. Серой, в мелких светящихся пятнышках. Должно быть, она почти ничего не весила, — слабый ветерок носил ее, как воздушный шарик. Звезда опустилась на настил и тут же рассыпалась в порошок. В нем виднелись отдельные сравнительно крупные частицы.
Турк посмотрел на Лизу. Она пожала плечами, не зная, что сказать.
— Тайрелл, раздобудь мне скатерть, — сказал Турк.
— Что ты собираешься делать со скатертью?
— И еще салфетку. Можно эту.
— Что ты собираешься делать с салфеткой? — спросил Тайрелл. — У нас менеджеры насчет этого строги.
— Ну так позови менеджера.
— Мистера Дарнелла сегодня нет. Так что, следовательно, и за менеджера.
— Тогда дай мне скатерть и салфетку. Я хочу посмотрен, что это такое.
— Только не мусори тут.
— Постараюсь.
Тайрелл снял со стола скатерть.
— Ты собираешься туда? — спросила Лиза.
— На секундочку. Чтобы набрать немножко этого…  что бы это ни было.
— А если оно ядовитое?
— Тогда, я думаю, нам всем крышка. — Она вздрогнула, и он добавил: — Зато мы, возможно, сразу узнаем, ядовитое оно или нет.
— Ты уверен, что это не опасно для легких?
— Поэтому я и просил салфетку. Помоги мне ее завязать.
Все, кто был в ресторане — гости и официанты, — с любопытством наблюдали за происходящим, но не спешили предлагать помощь. Турк подошел со скатертью к ближайшей двери и попросил Тайрелла ее приоткрыть. Запах тотчас усилился, он напоминал запах мокрой паленой тряпки. Турк поспешно раскинул скатерть на настиле и заскочил обратно.
— Что дальше? — спросил Тайрелл.
— Подождем немножко, пока его не наберется достаточно.
Он вернулся к Лизе. Ни слова не говоря, они смотрели еще минут пятнадцать на падающий пепел. Лиза спросила, как он намерен добираться домой. Он пожал плечами. Он жил, в сущности, в автофургоне на побережье, в нескольких милях к югу от аэродрома. Слой пепла на дороге был уже в добрых полдюйма, и машины еле ползли по нему.
— Я живу в паре кварталов отсюда, — сказала Лиза. — Новый дом на Рю Аббас, возле комплекса городского самоуправления. Вроде бы достаточно прочный.
Она впервые пригласила его к себе.
Но сперва ему хотелось удовлетворить свое любопытство. Он помахал Тайреллу, который подавал кофе оставшимся гостям. Тайрелл снова приоткрыл дверь. Турк ухватился за край скатерти, отяжелевшей от пепла, и осторожно втянул ее, стараясь не повредить те, возможно, хрупкие образования, которые попадались в пепле. Тайрелл тут же задвинул стекла:
— Фу! Ну и вонь.
Турк смахнул несколько хлопьев серого пепла, приставших к его волосам и рубашке, и присел на корточки, чтобы рассмотреть добычу. Лиза встала рядом. Несколько заинтригованных посетителей пересели поближе, хоть и морщились от вони.
— У тебя есть ручка или карандаш? — спросил Турк.
Лиза порылась в сумочке и достала ручку. Турк взял ее и провел по слою пепла, покрывавшему скатерть.
— Что это? — спросила Лиза через плечо. — Вон там, слева. Похоже на… желудь…
Турк много лет не видел желудей — дубы в Экватории не росли. В пепле виднелся предмет толщиной с его большой палец, с одной стороны оканчивающийся блюдцеобразной выпуклостью, с другой — узкий и притупленный. Жёлудь, или крошечное яйцо, увенчанное миниатюрным сомбреро. Он казался составленным из того же вещества, что и пепел, и немедленно рассыпался, оказавшись непрочным, как только Турк коснулся его кончиком ручки.
— А вот еще, — показала Лиза. Другой предмет напоминал зубчатое колесо от старинных механических часов. Он тоже распался при первом прикосновении.
Тайрелл сходил в комнату для персонала и вернулся с фонариком. По мере того, как он освещал скатерть под разными углами, в пепле находились все новые и новые «предметы» — едва оформленные подобия вещей, производящих впечатление рукотворных. Среди них была трубка идеальной формы длиной около сантиметра, другая — примерно того же размера, но изогнутая, как позвонок какого-то мелкого животного, вроде мыши. Был шип с шестью зубьями, диск с миниатюрными искривленными спицами, как у велосипедного колеса, кольцо с фаской. От некоторых из этих предметов все еще исходило тусклое свечение.
— Все сгорело, — подытожила Лиза.
Сгорело или распалось в прах. Но как может то, что сгорело, упав с неба, сохранять хоть какое-то подобие формы? Из чего это все состоит?..
В пепле оставалось еще несколько светящихся пятен. Турк подержал руку над одним из них.
— Осторожно, — сказала Лиза.
— Оно не горячее. Даже не теплое.
— Может, оно, не знаю… радиоактивное.
— Может.
Если так, это еще один сценарий конца света. Все, кто был сейчас на улице, вдыхали эту пыль. Все, кто был под крышей, вдохнут ее потом. Здесь нет воздухонепроницаемых зданий, нет воздухоочистителей.
— Тебе это о чем-нибудь говорит? — спросил Тайрелл.
Турк поднялся и отряхнул руки.
— Говорит. Что я знаю еще меньше, чем ожидал.

* * *

Он согласился на предложение Лизы остаться на какое-то время у нее. Они взяли у Тайрелла напрокат кое-что из его служебного гардероба — шеф-поварские блузы, чтобы защитить одежду от пепла, — и проскочили так быстро, как только могли, по серым смрадным дюнам к машине Лизы. Небо почернело от пыли. Метеоритного дождя из-за этого не было видно. Фонари едва светились.
Машина у Лизы была китайского производства, поменьше, чем у Турка, но поновей и скорее всего понадежней. Турк отряхнул с себя пыль и забрался на переднее сиденье.
Лиза выехала через задние ворота стоянки на узкую, но не слишком оживленную улочку, соединявшую Рю де Мадагаскар с Рю Аббас. Она вела машину с осторожным изяществом, аккуратно объезжая скопления пыли. Турк старался ее не отвлекать. Но, как только движение стало помедленнее, она сама спросила:
— Как по-твоему, это связано с метеоритным дождем?
— Не похоже на простое совпадение. Хотя кто его знает.
— Это точно не вулканический пепел.
— Я тоже так думаю.
— Это может быть что-то космического происхождения.
— Может быть.
— В таком случае это может быть связано с гипотетиками.
Во время Спина все строили бесконечные предположения о гипотетиках — по-прежнему загадочных существах, забросивших Землю на несколько биллионов лет вперед в галактическое будущее и открывших ворота из Индийского океана в Новый Свет. Насколько было известно Турку, все эти рассуждения так и не привели ни к каким достоверным выводам.
Возможно. Но вряд ли это что-то объясняет.
Мой отец часто говорил о них. В частности, о том, что мы склонны забывать, насколько Вселенная сейчас старше, чем она была до Спина. Она могла измениться так, как мы себе даже не можем представить. В учебниках по-прежнему пишут, что кометы и метеориты — это обломки малых космических тел. Здесь, на Земле, где угодно. Но все это не более чем локальные наблюдения, притом устаревшие на четыре биллиона лет. Существует теория, что гипотетики — не биологические организмы и никогда ими не были…
Машина Лизы с трудом преодолела поворот на дороге, скользкой от пепла.
Отец Лизы был университетским профессором. Прежде чем пропал.
— Возможно, они сеть самовоспроизводящихся машин, ж и пущих в холодных частях галактики, за пределами планетарных систем, с очень замедленным метаболизмом. Они поглощают лед и генерируют информацию…
— Как те репликаторы, что мы запускали во времена Спина.
— Да. Клеточные автоматы. Только куда более старые, чем наши.
Неужели профессора рассказывают такое дочерям школьного возраста? Или она сейчас говорит что попало, лишь бы не поддаваться панике?..
— Ну и что?
— Может быть, и эти метеоритные дожди — не просто космическая пыль. Может, это…
— Прах гипотетиков, — докончил он за нее.
— Ну, такое предположение — это просто бред.
— Теория ничуть не хуже других. Не подумай — я не такой уж скептик. Просто мы понятия не имеем, что все это такое. Из чего оно состоит. Может, оно и космического происхождения, но чем ты это докажешь?
— А откуда  это, по-твоему? Все эти трубки, шестеренки…
— Не торопись с выводами. Люди на этой планете всего лишь тридцать лет. И все думают, что все давно исследовано, изучено, понято. Чушь собачья! Мы не знаем об этом ничего. Вообще ничего. Даже если это «из-за гипотетиков». Тридцать лет подряд в это время бывали метеоритные дожди, и никогда не случалось ничего подобного.
«Дворники» сгоняли пыль к краям ветрового стекла. Турк видел людей на тротуарах — одни бежали, другие прятались под навесами. Из окон выглядывали встревоженные лица. Завывая и сверкая мигалкой, мимо промчалась машина полиции Временного Правительства.
— Может, сейчас происходит что-то необычное там, куда мы не можем заглянуть.
— А может, это Небесный Пес отряхивается от блох. Лиза, пока рано о чем-либо говорить.
Она удрученно кивнула, заводя машину в гараж дома, где жила, — бетонной башни, словно пересаженной сюда из Майами. Здесь, на закрытой подземной парковке, ничто не напоминало о происходящем снаружи, разве что пара пылинок в неподвижном воздухе. Лиза вставила свою карточку в прорезь кодового замка лифта.
— Ну, вот и все, — сказала она.
«Пока все, а дальше — кто знает», — подумал Турк.

ГЛАВА 4

Лиза подобрала ему халат размером побольше, чтобы он смог его натянуть, и предложила постирать одежду — вдруг остатки пыли на ней все-таки ядовиты. Потом настал ее черед отправиться в душ. Когда она принялась мыть голову, вокруг сливного отверстия образовалась серая лужица.
Дурное предзнаменование, подумала она. Может, пепел так и не прекратит падать, пока не погребет под собой весь Порт-Магеллан, как Помпею. Она стояла под душем, пока в слив не потекла чистая вода.
Зато время, что она была в ванной, дважды выключался свет.
Электросеть в Порт-Магеллане была до сих пор довольно допотопной. Наверняка трансформаторам немного нужно, чтобы выйти из строя. Она попыталась представить себе, что будет, если «шторм» — как это назвали по телевизору — продлится еще день, два или больше. Погрузившийся в темноту город. Спасательные корабли ООН, прибывающие в гавань. Солдаты, эвакуирующие выживших… Лучше о таком не думать.
Она надела свежую рубашку и джинсы и вернулась к Турку. Свет пока горел. В ее старом фланелевом халате Турк выглядел очень сконфуженным и чертовски привлекательным.
До смешного длинные ноги, в шрамах — следствие жизни, которую он вел до того, как стал пилотом в «Эранджи».
Он рассказывал, что прежде был моряком торгового флота, а первым его местом работы в Новом Свете стал трубопровод «Арамко». Большие, сильные, натруженные руки.
Он осматривался вокруг с таким видом, что это заставило Лизу взглянуть новыми глазами на свое жилище.
Широкое окно, выходящее на восток, плазменная панель, небольшая коллекция книг и дисков. Что он думает, глядя на все это? Жилье классом повыше, должно быть, того, что он называл «мой трейлер». Немного подчеркнуто домашнее — слишком бросающаяся в глаза копия северо-американского быта, — хотя ей самой оно казалось все еще немного чужим и необжитым. Сюда она перевезла все свои вещи после разрыва с Брайаном.
Но таких тем пока касаться не стоило. Турк смотрел местный новостной канал. В Порт-Магеллане существовали три ежедневные газеты и всего один канал новостей — под надзором безлично-мультикультурного консультативного совета. Он вещал на пятнадцати языках — и ни на одном, как правило, никогда не бывало ничего интересного. Но сегодня ему было чем заняться. Съемочная группа отправилась в гущу событий — снимать репортажи на осыпаемых пеплом улицах. Тем временем двое комментаторов зачитывали сообщения и прогнозы управлений Временного Правительства.
— Сделай погромче, — попросила Лиза.
Переключаясь с десятого на португальский и обратно, они посмотрели репортаж о переполненном автобусе туристов, отчаявшихся добраться до своего круизного лайнера. Из-за загрязненной атмосферы качество сигнала было хуже некуда, а связь с судами то и дело прерывалась. Лаборатории Геофизического надзора проводили экспресс-анализы пепла, но результаты пока не объявлялись. Впрочем, комментаторы утверждали, что он не представляет серьезной опасности для здоровья, если не считать возможных обострений легочных заболеваний. Делались неуверенные предположения о связи пепла с ежегодным метеоритным дождем, но ни подтвердить, ни объяснить этого никто не мог. Самое лучшее, что могли пока посоветовать эксперты, — это закрыть в домах окна и двери и ждать.
Все дальнейшее повторяло уже сказанное. Лиза и без репортеров понимала, что жизнь в городе постепенно замирает. Обычного ночного шума не слышалось, не считая завывания сирен экстренных служб.
Турк выключил звук и сказал:
— Моя одежда, наверное, уже готова.
Он подошел к встроенной стиральной машине, достал уже высушенные футболку и джинсы и отправился в ванную переодеваться. Там, на озере, он вел себя куда менее церемонно. Как и Лиза, впрочем.
Она постелила ему на диване. Потом спросила:
— Как насчет стаканчика на ночь?
Он не возражал.
Сходив на кухню, она разлила по стаканам все, что было в початой бутылке белого вина. Турк раздвинул жалюзи и, стоя, вглядывался в темноту. За окном ветер нес все прибывающий поток пепла. Даже в помещении слегка чувствовался его сернистый запах.
— Похоже на диатомовый грунт, — сказал Турк, принимая у нее стакан.
— На что?
— На планктон. Такие мельчайшие морские организмы. Когда они умирают, их панцири оседают на дно, образуя что-то вроде ила. Если поглядеть на него под микроскопом, то видны детали его строения — все эти звезды, шипы и тому подобное.
Лиза смотрела, как летит пепел, и думала над словами Турка. Останки некогда живого, оседающие во взвихренном воздухе. Панцири мертвых гипотетиков.
Ее отец бы не удивился.
Она все смотрела на пепел. Телефон опять зазвонил. Лиза взяла трубку. Сейчас ей важно было не отгораживаться от внешнего мира и заодно успокоить всех, кто мог из-за нее волноваться. Мельком подумала, не без чувства вины: хоть бы это был не Брайан. Но это был именно он.
— Лиза? — сказал он. — Я за тебя так волновался. Где ты?
Она пошла на кухню, как бы символически выбирая нейтральную зону между Брайаном и Турком.
— Со мной все в порядке. Я дома.
— Слава богу. Сейчас непонятно везде, что творится.
— А ты как?
— Я на работе. Мы все тут. Будем находиться в консульстве, сколько возможно. Тут есть спальня для гостей. И генератор, так что без света не останемся. У тебя есть свет?
— Пока есть.
— Половина китайского квартала в темноте. А ремонтники отказываются выезжать.
— У вас кто-нибудь понимает, что происходит?
Голос Брайана казался как будто надломленным. Так бывало, когда он нервничал или был чем-то очень расстроен.
— Нет, никто ничего не понимает…
— И когда это прекратится?
— Спроси что-нибудь полегче. Но не может же это длиться вечно.
Хорошее утешение. Только вот Лизу оно сейчас совсем не успокаивало.
— Ладно, Брайан. Спасибо, что позвонил. У меня все хорошо.
Он помолчал. Ему явно хотелось сказать что-то еще. Последнее время ей часто казалось, что ему хочется сказать что-то еще. То ли объясниться в чем-то, то ли даже предложить снова пожениться.
— Если у тебя будут какие-то затруднения, позвони мне. Ладно?
Она поблагодарила его еще раз и вернулась к Турку, оставив телефон на кухне.
— Твой бывший? — спросил Турк.
Он знал об ее сложностях с Брайаном. Там, на горном озере, в непогоду, она рассказала ему немало всякого о себе и своей жизни. Она кивнула.
— Я тебе здесь не мешаю?
— Нет, — ответила она. — Не мешаешь.

* * *

Они сидели с Турком, глядя повторяющиеся новости. Часам к трем ночи ее охватило изнеможение, и она, пошатываясь, пошла спать. Но, даже несмотря на это, какое-то время не могла заснуть, съежившись под простыней, словно это могло защитить ее от того, что сыпется с неба. «Это еще не конец света, — говорила она себе. — Просто что-то очень непонятное и неприятное».
Диатомовый грунт. Панцири микроорганизмов. Допотопные времена. Зримое свидетельство того, что за время Спина Вселенная бесповоротно изменилась. Мир, в котором родилась она, был не тем миром, к которому привыкли ее родители, и родители родителей. Она помнила старую книжку по астрономии, еще дедовскую, — в детстве она без конца ее перечитывала. Последняя глава называлась: «Одиноки ли мы во Вселенной?». Теперь половина этой книжки показалась бы нелепой и надуманной. Разумеется, не одиноки. Никогда уже больше люди не смогут смотреть на Вселенную как на свою частную собственность. Жизнь во всех своих многообразных проявлениях появилась задолго до эволюции человека. Гипотетики подготовили почву для нас. Но что будет дальше? Не зная их целей, как можно решаться принимать какие-то решения? Как будто кто-то может объяснить, почему Земля с только лет пробыла в темном погребе галактической истории, словно луковица тюльпана, или почему путь в Новый Свет пролег именно через Индийский океан. То, что падало сейчас с небес, было еще одним свидетельством колоссального человеческого неведения.

* * *

Она проспала дольше, чем предполагала. Было уже позднее утро. Солнечным его никак нельзя было назвать, но и особенно хмурым тоже. Турк стоял у окна и смотрел па улицу.
— Вроде сейчас немножко получше? — спросила Лиза.
— По крайней мере не как вчера.
За окном по-прежнему сеялась и мерцала пыль. Но она падала уже не с такой скоростью, и небо было сравнительно ясным.
— Если верить новостям, — сказал Турк, — «осадки», как они это называют, прекращаются. Облако все еще над нами, но его сносит в глубь материка. По данным с радаров и спутников, все это должно закончиться уже к ночи. Самое большее — завтра к утру. Все побережье завалено пеплом.
— Хорошие новости, — сказала Лиза.
— Это еще не все. Улицы пока не чистят. В Порту проблемы с электричеством. Говорят, несколько крыш рухнуло, но не в городе, а на мысах, в основном — кемпинги. Одна очистка доков потребует колоссальных усилий. Правительство заключило контракт на уборку, но пока нет ни финансирования, ни техники. Дороги забиты, машины стоят. Собираются качать воду из бухты в Порт, как только протянут трубы. Надеются смыть всю пыль в коллекторы.
— А про токсичность что-нибудь говорят?
— Нет. Сейчас передавали результаты анализов. Углерод, сера, силикаты, металлы… И, как они выражаются, — «необычные псевдоорганические соединения». Не знаю, что они имеют в виду. Но все это очень быстро распадается. В общем, острой токсичности нет, это опасно только для легочников и астматиков. А хронической — кто его знает… Пока советуют не выходить из дома, а если выходить, то только в маске.
— Были какие-то предположения насчет происхождения всего этого?
— Сколько угодно. В основном сплошная бредятина. Но кто-то из Геофизического Надзора высказал ту же самую идею, что тебе вчера пришла в голову. Что это материал космического происхождения… гипотетического.
Словом, никто ничего не знает.
— Ты хоть поспал?
— Немного.
— Завтракал?
— Не хотел без спросу хозяйничать у тебя на кухне.
— Я плохая повариха. Пойду-ка все же приготовлю омлет и кофе.
— Тебе помочь?
— Нет, ты мне будешь только мешать. Подожди пару минуток.
Пока сковородка разогревалась, Лиза смотрела в окно. Гигантский город-полиглот, калейдоскоп, в котором перемешались все культуры. Выросший на краю материка за какие-то тридцать лет, он тонул теперь в зловещей серости. Было ветрено, пепел покрывал пустые улицы и сеялся над, кронами деревьев вдоль Рю Аббас.
Посыпав омлет чеддером, она подцепила его лопаткой. На сей раз он не соскользнул с лопатки, как обычно, и не слипся в ком. Она вернулась в комнату, держа в руках две тарелки. Турк стоял и разглядывал ее «офисный» уголок.
Стол, клавиатура, толстые папки, маленькая библиотека.
— Твое рабочее место писателя?
— Ага.
Если бы. Она поставила чашки на кофейный столик, Турк уселся рядом с ней на диване, согнув свои длинные ноги держа чашку на коленях.
— Класс, — сказал он, когда попробовал омлет.
— Спасибо!
— А твоя книга… как с ней дела?
Она поморщилась. Книги — воображаемой книги, ради которой она будто бы осталась в Экватории, — никогда не существовало. Лиза была по образованию журналисткой. Ее отец пропал без вести двенадцать лет назад, когда они жили всей семьей уже здесь, в Новом Свете. То, что после неудачного замужества она взялась писать мемуары об отце, выглядело довольно правдоподобно. Обычно этому верили.
— Понемногу движется, — ответила она.
— Тебе удалось узнать что-нибудь новое?
— Несколько интервью. Побеседовала не без пользы с папиными прежними коллегами по университету.
Это была правда. Она ушла с головой в перипетии ломанной судьбы своей семьи. Но писать ничего не писала, кроме заметок для себя.
— Помню, ты говорила, что твой отец интересовался Четвертыми.
— Он интересовался всем.
Роберт Адамс приехал в Экваторию по контракту между Геофизическим Надзором и открывшимся в Новом Свете Американским университетом. Он читал курс геологии Нового Света и занимался полевыми изысканиями на Дальнем Западе. В отличие от Лизы он действительно работал над книгой под названием «Планета как артефакт» — очерком геологической истории Нового Света как небесного тела, сформировавшегося при активном участии гипотетиков.
Что он интересовался общинами Четвертых, тоже было правдой. Но то был его человеческий, а не исследовательский интерес.
— Та женщина на фотографии, — спросил Турк, — она из Четвертых?
— Может быть. Скорее всего. — Лиза не была уверена, стоит ли ей сейчас вдаваться в подробности.
— А как ты это поняла?
— У меня есть еще одна ее фотография. — Лиза положила вилку и повернулась к нему. — Рассказать тебе все с начала?
— Если хочешь, конечно.

* * *

Первый раз Лиза услышала об «исчезновении» отца после того, как он три дня подряд не возвращался из университета. Ей только что исполнилось пятнадцать. Полицейские из местного отделения пришли и стали допрашивать мать. Лиза стояла за дверью и слушала их разговор. Отец исчез. То есть как обычно, ушел с работы, сел в машину, поехал привычной дорогой и пропал где-то на полпути между университетом и домиком в окрестностях Порта, который они снимали.
Это не укладывалось ни в какие рамки. Этого просто не могло быть.
Но расследование продолжалось. Всплыла тема увлечения ее отца Четвертыми. Мать Лизы снова стали допрашивать, теперь уже люди по большей части в штатском, а не в униформе, — из Управления Генетической Безопасности. Имел ли интерес мистера Адамса к Четвертым личный или профессиональный характер? Часто ли он сам заговаривал о долгожительстве? Страдал ли от каких-либо симптомов, характерных для генетической перестройки и как-то связанных с марсианской биотехнологией продления жизни? Был ли особенно сосредоточен на всем, что связано со смертью? Несчастлив в семье?
«Нет», — отвечала мать. Точнее, чаще всего она отвечала: «Нет, блин!.. Ни хрена подобного». Лиза помнила, как мать сидела во время допросов за кухонным столом, бесконечно пила коричневый, цвета ржавчины, ройбуш, и повторяла: «Нет, блин, нет!»
Тем не менее УГБ ухватилось за эту версию. Семейный человек, впервые приехавший в Новый Свет, проводящий много времени вне семьи, опьяненный непредсказуемой атмосферой пограничья, магией «четвертого возраста» — лишних трех десятков лет к жизненному сроку… Про себя Лиза не могла не соглашаться, что в этой логике имеется рациональное зерно. Если это так, ее отец — далеко не единственный, кто оставил семью, соблазнившись долголетием. Тридцать лет назад марсианин Ван Нго Вен привез на Землю биотехнологию, продлевающую жизнь, которая в то же время кардинально изменяла человеческую личность, причем подчас эти изменения были почти незаметны для окружающих. Объявленная вне закона правительствами практически всех стран, она тем не менее продолжала широко практиковаться на Земле в катакомбных общинах Четвертых.
Мог ли Роберт Адамс бросить семью и работу, чтобы стать Четвертым? Инстинктивный ответ Лизы был тот же, что у матери: нет. Не мог. Он не мог так поступить с ними — ни за что, ни при каких обстоятельствах.
Но действительность поколебала эту веру. У ее отца были странные связи за пределами университетской среды. К ним домой приходили люди, не имевшие никакого отношения к его работе. Он не представлял их семье, а на вопросы, что это за люди и зачем они приходят, отвечал крайне уклончиво. Кроме того, именно среди ученых культ Четвертых пользовался наибольшей популярностью. Новую технологию первым освоил физик Джейсон Лоутон. Он поделился ею с друзьями, которым доверял, и с тех пор она стала достоянием преимущественно интеллектуалов.
«Нет, блин!» Но могла ли миссис Адамс предложить другое какое-то объяснение?..
Лиза тоже не могла.
Расследование УГБ, как и полицейское, ни к чему не привело. Год спустя мать Лизы купила билеты на пароход в Калифорнию — себе и дочери. Удар, сломавший ее устоявшуюся жизнь, согнул, но не смог сломать ее саму — по крайней мере внешне. В ее присутствии никто не смел заговаривать не только об исчезновении Роберта Адамса, но и о Новом Свете вообще. Молчание лучше домыслов и бестактностей. Этот урок Лиза хорошо усвоила. Как и у матери, ее боль и желание узнать, что же на самом деле случилось, осели в каком-то глубоком тайнике ее души, где хранится все, что не поддается осмыслению. По крайней мере до замужества и перевода Брайана в Порт-Магеллан. Воспоминания внезапно ожили, рана заболела с новой силой, словно никогда и не заживала. Как будто за это время всё, что так мучило ее, очистилось внутри нее и повзрослело вместе с ней.
Она начала расспрашивать друзей и коллег отца — некоторые из них все еще жили в городе. И все эти вопросы сводились к одному: к существованию общин Четвертых в Ионом Свете.
Брайан поначалу старался ей чем-то помочь. Он не одобрял ее дилетантских расследований, затрагивающих потенциально опасные вещи. Лиза теперь думала, что, наверное, это стало одним из тех звоночков, которые дали ей попить, что с Брайаном дальше жить не стоит. И тем не менее это он находил все сведения, которые были ей нужны, пользуясь своим служебным положением в УГБ.
Гак вышло и с этой фотографией.
— А та вторая фотография… — сказала Лиза.
Уезжая из Калифорнии, она захватила с собой множество вещей, которые мать все время грозилась выкинуть, — в том числе диск со снимками родителей, сделанными в Порт-Магеллане. В основном с университетских вечеринок, обычно проводившихся в доме Адамсов.
Лиза отобрала несколько снимков и показала их давним друзьям семьи в надежде, что они смогут опознать тех, кого не шала она сама. Ей удалось установить имена почти всех, За исключением одной — темнолицей старушки в джинсах. На фотографии она стояла в дверях, поодаль от толпы к уда более изысканно одетых университетских преподавателей, и выглядела нервной, встревоженной — словно пришла без спроса в незнакомый дом.
Никто ее не знал. Брайан предложил пропустить снимок через программу распознавания изображений в Управлении — вдруг на эту женщину что-то найдется. Это было последним из его благодеяний, которые Лиза привыкла называть про себя «уловками благородства». Великодушные поступки, все назначение которых — склонить ее остаться с ним. Она согласилась, лишний раз заверив Брайана, что это не заставит ее изменить свое решение.
Поиск оказался успешным. Та же самая женщина несколько месяцев назад проходила видеоконтроль на пристани. В пассажирской декларации она значилась как Сьюлин Муа.
Ее имя появилось в поисках еще раз. В связи с Турком Файндли, у которого она заказала чартерный рейс через горы к Могиле Кубелика. В тот самый городок, куда так хотела попасть Лиза три месяца назад.

* * *

Турк внимательно выслушал все это, затем сказал:
— Она ничего особенного не говорила. Заплатила наличными сразу всю сумму. Я высадил ее на аэродроме в Кубелике. Вот и вся история. Она не сказала мне, ни кто она такая, ни тем более, зачем ей нужно на Запад. Ты уверена, что она Четвертая?
— Судя по тому, что за пятнадцать лет она почти не изменилась, — очень может быть.
— Так, может быть, самое простое объяснение и есть правда? Твой отец стал Четвертым и начал новую жизнь под новым именем?
— Может быть. Но мне нужна не гипотеза, а правда. Что произошло на самом деле.
— Ну узнаешь ты ее, и что потом? Это сделает тебя счастливее? Может, ты узнаешь что-то, от чего тебе станет только хуже. И горе вернется тогда с прежней силой.
— По крайней мере, — сказала она, — буду знать, от чего я горюю.

* * *

Как часто бывало после разговоров об отце, он приснился ей ночью.
Вначале это был не сон — воспоминания. Вот они на веранде дома в горах в Порт-Магеллане. Он рассказывает ей о гипотетиках.
Они разговаривали на веранде, потому что мать Лизы терпеть не могла таких бесед. В этом и заключался самый разительный контраст между ее родителями. Оба пережили Спин, но после кризиса у них сложилось совершенно разное восприятие окружающего. Отец с головой бросился в тайну, влюбился в обнажившуюся чужеродность Вселенной. Мать, наоборот, делала вид, что ничего особенного не произошло, что стены дома и ограда сада — препятствия, вполне достаточные, чтобы сдержать поток времени. Лиза тогда не знала, чья позиция ей ближе. Она одинаково любила и материнский уют, и отцовские рассказы.
Она уснула, а отец продолжал рассказывать о гипотетиках. Лиза, они — не люди, это большая ошибка — смотреть на них так.  По иссиня-черному небу плыли безымянные звезды Экватории. Скорее всего это сеть более или менее лишенных разума машин. Но понимает ли она себя? Есть ли у нее разум в таком смысле, как у нас с тобой? Если есть, тогда все, что бы она ни помыслила, должно мгновенно охватывать пространство в сотни и тысячи световых лет. Пространство и время должны представляться им совершенно иначе, чем нам. Может быть, они вообще нас не замечают, мы для них — что-то эфемерное, и если они и используют нас в каких-то своих целях, то бессознательно, как мы свои клетки мозга. 
«Как Бог свои создания?» — спросила Лиза во сне.
Да, вроде Бога, но слепого,  ответил отец. Она тут же поняла, что он ошибается. Она ощущала все величие его видения, и в то же время материнский склад души надежно охранял ее от любых опасностей. И тут с неба спустились они.  Разжали стальной кулак, засверкавший в звездных лучах, схватили отца и унесли, прежде чем она нашла в себе силы даже закричать.

ГЛАВА 5

Пыль отступала, уступая место серому дневному свету, а к вечеру перестала падать совсем.
В городе по-прежнему стояла зловещая тишина. Ее нарушал только рокот землеуборочной техники — машины трудились без устали, расчищая улицы от пепла. Где именно шли работы, нетрудно было угадать по густым волнам пыли, столбам серого мокрого месива и фонтанам брызг морской воды, вздымающимся над скоплениями домов и лачуг, магазинов, офисных зданий, рекламных щитов, — в город уже протянули водомагистрали из бухты. Вымершая страна. Тем не менее на улицах попадались люди — в масках, платках и банданах, повязанных на лицо, — пробирающиеся среди потоков воды и грязи. Их явно не волновал свой внешний вид. Они выглядели как массовка в фильме катастроф. Человек в перепачканной дишдаше с полчаса уже стоял перед закрытым арабским бакалейным магазином на противоположной стороне улицы, куря сигарету за сигаретой и глядя на небо.
— Турк, как ты думаешь, этого больше не будет? — спросила Лиза.
Что он мог на это ответить?.. Она ведь ждала от него не столько правды, сколько утешения.
— Сейчас — наверное, нет.
Оба были слишком обеспокоены, чтобы уснуть. Он включил видеопанель, и они снова уселись на диване, пытаясь выловить из новостей что-то свежее. Диктор говорил, что облако сместилось во внутреннюю часть континента, и новых «аномальных осадков» не предвидится. Приходили эпизодические сообщения о выпадениях пепла из всех населенных пунктов на побережье от мыса Эйр до Эйкси, но, похоже, более всего досталось Порт-Магеллану. Ну и слава богу, думал Турк. Если этот вал протовешества причинил такой ущерб городу, для природных экосистем он мог бы обернуться катастрофой — вымиранием видов, гибелью урожая и заражением почв, возможно, хотя доктор и утверждал, что, «согласно данным анализов», в пыли нет ничего особо токсичного. Разумеется, характер осадков, напоминающих части механизмов и ископаемые останки, тоже привлек к себе внимание. Микрофотографии пепла выявили в нем множество скрытых форм — кривые колесики и шестерни, срезанные конусы, напоминающие раковины крохотных моллюсков, сложные и причудливые комплексы всяких неорганических соединений. Как будто где-то на орбите рассыпалась какая-то гигантская машина, и только самые стойкие ее частицы выдержали падение и не сгорели в атмосфере.
Они провели так целый день, не выходя из дома. Турк — в основном, стоя у окна, Лиза — звоня и рассылая сообщения родным, прикидывая, что осталось из еды, на случай, если жизнь в городе надолго замрет. И понемногу между ними возродилось снова что-то вроде прежней близости — той близости-в-горах-на-озере, что потом исчезла в Порту. Когда она клала голову ему на плечо, Турк поднимал руку, чтобы погладить ее по волосам, и останавливался, возвращаясь мысленно к той ситуации, в которой они оказались.
— Все хорошо, — сказала Лиза.
Ее волосы пахли чем-то свежим («золотым» — подумалось ему), когда он прикасался к ним, ему казалось, что под его пальцами шелковое платье.
— Турк, — сказала она, — прости…
— Не за что.
— За то, что я думала, что мне нужен какой-то особенный повод, чтобы приехать к тебе. Я тоже по тебе скучал.
— Просто… мне было очень не по себе.
— Понимаю.
— Пошли спать? — Она взяла его руку и поводила ею себе по щеке. — В смысле…
Ему не надо было объяснять, в каком смысле.

* * *

Эту ночь он провел с ней. Следующую тоже. Не потому, что у него не оставалось выбора, — побережье в основном уже расчистили, — а потому, что иначе ему бы вряд ли когда-то выдался такой шанс.
Но и оставаться у нее бесконечно он тоже не мог. Он протянул еще одно утро, занимаясь завтраком, пока Лиза беспрестанно звонила. Удивительно, думал он, сколько же у нее друзей, приятелей, родни. По сравнению с ней он чувствовал себя просто отшельником. Сам он звонил только клиентам, рейсы которых приходилось переносить или отменять — хотя отмена рейсов сейчас ощутимо била по его карману, — да паре друзей и механиков с аэродрома, у которых могли возникнуть вопросы, почему это он не пришел вчера с ними выпить по стаканчику. Он вообще был не слишком общителен — даже собаку, и ту не решался завести.
Лиза надиктовала длинное послание матери в Америку. Прямой связи через Арку не существовало. Гипотетики предоставили людям единственную возможность сообщения между этим миром и тем — это проход судов из Бенгальского залива в Индийский океан и обратно. Тем не менее существовал целый коммерческий телекоммуникационный флот, снующий туда-сюда и передающий сообщения. Можно было посмотреть видеоновости из дома давностью всего в несколько часов, или, наоборот, послать письмо или голосовое сообщение на Землю. Лизино сообщение — насколько Турк успел его расслышать — состояло из осторожных уверений, что пепел не опасен, — скорее всего худшее уже позади, — хотя происхождение пепла остаётся загадкой, и никто пока не может его объяснить. Ты дипломатка, подумал Турк.
У Турка была семья в Остине, в Техасе, но он давно не поддерживал с ней никаких отношений. Там от него этого и не ждали.
На полке у Лизы стояла подшивка трехтомных «Архивов Марса» — так называемой «Марсианской энциклопедии — собрание исторических и научных знаний, которые принес на Землю тридцать лет назад Ван Нго Вен.»
Выцветшие голубые корешки истрепались по краям. Он открыл и пролистал первый том. Когда Лиза наконец положила телефон, он спросил:
— А ты всему этому сама веришь?
— Это не религия, чтобы в нее верить.
Тогда, в лихие годы Спина, наиболее развитые в технологическом отношении страны Земли объединили свои ресурсы, чтобы обустроить по земному образцу и колонизировать Марс. Самый главный ресурс землянам был уже предоставлен гипотетиками — время. Год на Земле, окруженной оболочкой Спина, равнялся тысячам лет в масштабе Вселенной. Биологическая трансформация Марса (или, как говорили ученые умы, его «экопоэзис») была не такой уж сложной задачей, если учесть, какая фора времени была дарована Земле. И все же колонизация представляла собой во всех отношениях рискованное начинание.
Отделенные от Земли тысячелетиями, марсианские колонисты создали собственные технологии, приспособленные к дефициту воды и азота. Они достигли вершин в биоинженерии, но с неизменным предубеждением относились к сложной технике. Посылка пилотируемой экспедиции на Землю была последним, отчаянным предприятием марсиан перед тем, как гипотетики приступили к окружению Марса также собственной Спин-оболочкой.
Так называемый посол Марса Ван Нго Вен (перелистывая приложения, Турк нашел его фотографию: маленький, морщинистый, темнокожий человечек) появился на Земле в последние годы Спина. Его чествовали правительства всех стран, пока не стало ясно, что он не способен как волшебник разрешить все земные проблемы. Однако Ван отстоял и помог воплотить в жизнь программу запуска за пределы Солнечной системы квазибиологических зондов, разработанных на Марсе. Ожидалось, что эти самовоспроизводящиеся машины смогут передать на Землю что-то существенное, возможно, способное пролить свет на природу гипотетиков. В каком-то смысле ожидания оправдались: запущенные зонды оказались интегрированными в уже существующую сеть подобных машин, обитающих в отдаленных уголках галактики, о которой никто раньше не подозревал, и которая (как полагали многие) представляла собой физическое «тело» гипотетиков. У Турка не было четкого мнения по этому поводу.
Лизино официальное американское издание Архивов было составлено и заверено экспертным советом ученых и чиновников. Все знали, что оно неполное. Незадолго до смерти Ван приложил усилия к тому, чтобы распространить по рукам отредактированные копии. В них было кое-что особенно ценное — марсианская «фармацевтика», в том числе и рецепт препарата, увеличивающего среднюю продолжительность жизни на тридцать-сорок лет. Тот самый курс четвертого возраста, которым, возможно, и соблазнился отец Лизы.
На Земле было уже немало Четвертых, судя по всему, но в отличие от Марса не существовало никаких социальных институтов, регламентирующих их жизнь. Согласно конвенции ООН, подписанной почти всеми странами, применение марсианских биотехнологий считалось преступлением. Однако все, что было в силах сделать американское Управление Генетической Безопасности, — это приостановить распространение культов долголетия (как легальных, так и мошеннических) и слегка остудить всеобщий нездоровый интерес к генетическим трансформациям людей и животных.
В этом самом Управлении и работал бывший муж Лизы.

* * *

— Знаешь, — сказала Лиза, — раньше мы мало об этом говорили…
— Мне кажется, мы вообще раньше мало говорили.
Она одарила его короткой ободряющей улыбкой.
— Ты знаешь кого-нибудь из Четвертых?
— Я бы вряд ли их узнал, даже если бы встретил.
Она не восприняла это как отговорку — во всяком случае, не подала виду.
— Здесь, в Порту, и вообще в Новом Свете, все не так строго, как на Земле…
— Сейчас, как я слышал, это положение меняется.
— Вот поэтому я и хочу успеть увидеть тех людей, с которыми общался отец, пока еще это возможно. Говорят, в городе существует община Четвертых, и даже не одна.
— Я тоже слыхал об этом, но мало ли что говорят. Не всем слухам стоит верить.
Что можно было узнать из прочих источников, я уз-нала. Но мне нужно поговорить с кем-то, кто лично обшился со здешними Четвертыми.
— Ясно. Попроси Брайана, он тебе это устроит. Как только они еще кого-нибудь сцапают.
Он тут же пожалел о своей грубости.
— Мы с Брайаном в разводе, — резко сказала Лиза. — И я не отвечаю за то, что делает УГБ.
— Но вы оба ищете Четвертых.
— Знаешь ли, по разным причинам…
— А тебе не приходило в голову, что он может использовать тебя в своих целях? Что твои расследования могут быть очень даже полезны для его служебной деятельности?
— Я никому о них не рассказываю. В том числе Брайану.
— А эта женщина, которая, очень может быть, причастна к исчезновению твоего отца? Он ведь пытался тебя ею заманить, чтобы ты осталась…
— Я не уверена, что у тебя есть право…
— Ладно. Забудь. Просто, сама понимаешь, мне не все равно.
Она вот-вот готова была ответить грубостью на грубость, но сдержалась. Раньше Турк не замечал в ней этой черты: умения мгновенно брать себя в руки и отступать за секунду до рискованного шага.
— Не фантазируй насчет меня и Брайана. То, что у нас нормальные отношения, вовсе еще не значит, что он меня использует.
— Ну и слава богу, — ответил Турк.

* * *

К полудню небо опять посерело и затянулось тучами, но это были уже обычные тучи — такие, как всегда. Пошел проливной дождь. Обычно в августе таких дождей не бывало, но это и к лучшему, думал Турк: часть пыли уйдет в почву, часть смоет в море, возможно, даже окажутся спасены посевы, если еще не поздно. Но проехать на юг от Порта оказалось не так-то просто. Турк пешком дошел до стоянки «Харлейз», чтобы забрать свою машину. Мостовые были скользкими от искрящихся потоков пепла. Реки и ручьи вздулись, даже цвет речной тины изменился. Поднимаясь на перевал, Турк увидел сразу десяток мутных русел, уносящих в море цветущий ил.
Он свернул на дорогу без указателей, ведущую к низине, которую англоязычные поселенцы обычно называли Нью-Дели. Она представляла собой плоское плато между двумя речушками, упирающееся в отвесный обрыв, который во время дождей всегда размывало. Вдоль немощеных улочек тянулись ряды дешевых китайских сборных домиков. Эти сараюшки, пригодные только для хорошей погоды, жители пытались усовершенствовать как могли при помощи толя и кровельного железа (на побережье было множество кустарных заводиков, где можно было без труда приобрести такого рода стройматериалы). В Нью-Дели не существовало полиции, можно сказать, не существовало и власти как таковой, не считая власти пасторов, лам и имамов. На землеуборочную технику тоже рассчитывать не приходилось. Боковые улочки тонули в вязких грязевых наносах. Но основную дорогу уже более или менее расчистили. Не прошло и пары минут, как Турк оказался возле дома Томаса Джинна — ничем не примечательного фургончика ядовито-зеленого цвета, зажатого между двумя другими такими же.
Ступая по кашице размокшего пепла, он пробрался к двери Томаса и постучал. Никто не отзывался. Он постучал еще раз. В маленьком занавешенном окошке слева мелькнуло морщинистое лицо, дверь скрипнула и приоткрылась.
— Турк! — Голос Томаса звучал глухо, по-стариковски, словно из-под земли. Во времена их первого знакомства он уже производил впечатление такой дряхлости. — Вот уж кого не ждал, того не ждал! Тем более когда вокруг вся эта хреновина. Заходи. У меня жуткий бардак, но выпить кой-что найдется.
Жилище Томаса представляло собой тесное помещение с тонкими стенками. В одном углу — стол и потертый диван, в другом — крошечное подобие кухоньки. Под потолком светилась тусклая лампочка. Централизованной электросети в этих местах не было. Спасали солнечные батареи, установленные на крыше, — тоже, разумеется, китайского производства. Сейчас они к тому же работали в пол силы из-за слоя пепла. В воздухе чувствовался едкий запах серы и талька, но он исходил большей частью от одежды самого Турка. Томас был на свой лад педантичным хозяином, и «жуткий бардак» на его языке означал всего лишь пару пустых пивных бутылок на узкой конторке.
— Присаживайся, — сказал Томас, опускаясь на продавленный стул, вмятина в сиденье которого точно повторяла очертания его костлявого зада. Турк сел на диван, выбрав наименее изодранную подушку. — Ну и как по-твоему, что это за хрень на нас свалилась? Каким на фиг силам это нужно? Мне вчера пришлось дорогу разгребать, чтоб дойти до магазина.
— Трудно сказать кому, — согласился Турк
— С чем пожаловал? Думаю, не просто навестить соседа? Тем более, учитывая погоду.
— Мне нужно тебя кое о чем спросить.
— Спросить? Или попросить?
— Ну для начала — спросить.
— Что-то серьезное?
— Пока не знаю. Может быть.
— Как насчет пива? Сполоснуть горло от пыли?
— Не откажусь, — сказал Турк.

* * *

Турк познакомился с Томасом на борту ржавого танкера под названием «Пустельга», направлявшегося в свой последний рейс — к Берегу Лома.
«Пустельга» была для Турка пропуском в Новый Свет. Он нанялся на корабль в качестве физически крепкого работника за смешные деньги, как, впрочем, и остальной экипаж — рейс был только в один конец. Танкер не отвечал никаким стандартам и не годился ни на что, кроме заурядных каботажных перевозок, а утилизация его обошлась бы слишком дорого, так что на Земле это дряхлое страшилище было только обузой для судовладельца. А вот по ту сторону Арки, в Экватории, металлолом шел нарасхват, и из этого ржавого корыта можно было еще извлечь неплохую выгоду. Судно должна была освежевать и разделать на части армия индийских и тайских могильщиков, вооруженных ацетиленовыми резаками, — профессиональных могильщиков с Берега Лома в нескольких сотнях миль к северу от Порт-Магеллана. (Разумеется, никакой санитарно-экологический контроль в эти края не заглядывал.)
Турк и Томас обедали за одним столом и узнали коечто друг о друге. Томас родился в Боливии, вырос в Билокси, штат Миссисипи, в юности и молодости работал в доках — сначала там же, в Билокси, потом в Новом Орлеане. Последние лет двадцать — тридцать провел в основном в море. В смутные годы Спина американское правительство принялось — из соображений укрепления национальной безопасности — возрождать пришедший в упадок торговый флот. А потом возник ажиотажный спрос на морские перевозки — благодаря торговле с Новым Светом.
Томас поступил на корабль примерно по тем же причинам, что и Турк. Это был его билет в обетованную землю. Обратных билетов у обоих не было. Все их разговоры сводились так или иначе к обетованной земле. Томас не питал особых иллюзий на этот счет: он уже пять раз плавал на Арку, несколько месяцев прожил в Порт-Магеллане, шал жестокие нравы города не понаслышке — в частности, как тяжко приходится в нем новичкам. И все-таки Порт, город двунадесяти языков, отличался свободой и терпимостью, какими не мог похвастаться ни один земной юрод. Это была столица мореходов — в основном и выстроенная моряками-эмигрантами. Томас мечтал провести здесь остаток жизни, глядя на природу, почти не тронутую человеком. Турк никогда не бывал по ту сторону Арки. Но ему хотелось забраться максимально далеко от Техаса. (Почему — он предпочитал не рассказывать.)
«Пустельга» была не лучшей возможностью для этого. У корабля не было будущего, поэтому он почти не ремонтировался. Он мог бы и не доплыть до места назначения. Это понимал весь экипаж — от капитана-филиппинца до неграмотного мальчика-стюарда из Сирии. Вместо обетованной земли можно было запросто пойти на дно. Море уже поглотило множество судов, направлявшихся к Берегу Лома. Таких ржавых танкеров, нашедших себе последнее пристанище под Аркой гипотетиков, было немерено.
Но погода в Индийском океане стояла обнадеживающе тихая. Поскольку для Турка это было первое путешествие в Новый Свет, он отважился — не обращая внимания на насмешки со стороны матросов, — остаться на палубе во время перехода. Ночного перехода через Арку. Он облюбовал себе местечко в углу полубака, где не так дуло, прилег на подушку из бухты троса — грубого выцветшего каната из текстильных отходов, — вытянулся и стал смотреть на звезды. За те годы, что Земля пробыла в своем Спин-коконе, Вселенная стала старше на четыре биллиона лет, и все звезды на небе перемешались — вот уже тридцать лет, как у них не было имен, — но других звезд Турк никогда не видел. К концу Спина ему не было и пяти. Его поколение выросло в пост-спиновскую эпоху, и сам факт, что можно переплыть на корабле с одной планеты на другую, никого уже не удивлял. Но Турк в отличие от многих так и не научился воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. Для него это по-прежнему оставалось непостижимым.
Арка гипотетиков представляла собой сооружение, неизмеримо превосходящее все когда-либо созданное человеческими руками. В масштабах мироздания — в масштабах среды обитания гипотетиков — она, конечно, была почти ничтожна. Но для Турка она являлась, самым величественным творением, какое только можно себе представить. Конечно, он много раз видел Арку на фотографиях, в фильмах, на всякого рода диаграммах, но все это не давало совершенно никакого представления об ее истинных размерах.
Впервые он увидел ее наяву в порту на Суматре, где он поднялся на борт «Пустельги». В ясную погоду можно было разглядеть ее восточный край. Особенно на закате — когда косые лучи солнца взбегали по ее бледному обручу, делая его похожим на заостренную золотую дугу. Но теперь она была у него прямо над головой. Кто-то когда-то поэтически сравнил Арку с обручальным кольцом диаметром в тысячу миль, упавшим в океан. Верхняя часть кольца терялась за облаками, а нижняя — уходила глубоко в недра земли. С палубы «Пустельги» другого конца Арки, конечно, не было видно, зато виднелась самая ее вершина — серебристо-голубой мазок в гаснущем небе, контрастирующий с тускло-красным основанием дуги. Арка слегка дрожала в жарком сумеречном воздухе.
Те, кому случалось бывать в непосредственной близости от опор Арки, рассказывали, что они не производят никакого особенного впечатления — что-то вроде циклопических бетонных ног, уходящих под воду. Зато вверх они простирались настолько, насколько хватало глаз, теряясь и небе. Арка отнюдь не была обычным сооружением. Она представляла собой устройство, сообщающееся с другим таким же — или с другой половиной самой себя — на расстоянии многих световых лет, в океане Нового Света. Может, думал Турк, она на самом деле совсем не здесь, а на орбите одной из этих звезд? От таких мыслей у него холодок пробегал по спине. Арка казалась пассивной и безжизненной. Но на самом деле она следила за всем, что происходит по обе стороны от нее, управляя двусторонним движением, — в этом и заключалось ее назначение. Птицы, плавучий мусор, подхваченный штормом, океанские течения, проходя под Аркой, продолжали свое движение, как нив чем не бывало. Воды океанов Земли и Нового Света не смешивались. Но когда под Аркой проходило судно с людьми на борту, она подхватывала его и переносила в немыслимую даль. Все, кто побывал за Аркой, говорили, что сам переход совершается до обидного незаметно. Тем не менее Турку хотелось во что бы то ни стало увидеть это своими глазами. Поэтому он и остался на палубе, а не в трюме, где даже не поймешь, «там» ты уже или еще «тут», пока не проревет по традиции корабельный гудок.
Он сверился с часами. Уже вот-вот. Он ждал — и вдруг из темноты в слепящем свете прожекторов появился Томас, насмешливо глядя на него.
— Ну да, — сказал Турк, опережая неизбежные реплики, — у меня это первый раз.
— Черт, — ответил Томас, — можешь не объяснять. Я сам всегда выхожу в этот момент на палубу, днем или ночью. Не выйти — все равно что проявить неуважение.
К кому? К гипотетикам? Турк не стал уточнять.
— О, бог ты мой, — сказал Томас, повернув к небу свое старческое лицо. — Вот оно.
Турк завороженно смотрел вверх, на Арку. Звезды смешались и заколыхались над ее вершиной, словно отражения огней за кормой. Вокруг «Пустельги» сгустилось что-то наподобие тумана — только без характерного запаха влаги. У Турка слегка закружилась голова и зашумело в ушах. Звезды тотчас появились опять, но уже другие — более четкие, яркие. Небо стало темнее, и воздух — другим на вкус: соленым, бодряще-свежим, теплым, — он омывал палубу, точно приветствуя корабль. И должно быть, на мостике наверху стрелка компаса уже совершила скачок — как это бывало всегда при переходе через Арку, — судя по утробному басу корабельного гудка. Но этот трубный глас все равно звучал с какой-то растерянностью посреди океана, еще до недавних пор не знавшего людей.
— Новый Свет… — сказал Турк.
И все? И только-то?..
— Экватория, — ответил Томас.
Как и большинство, он путал планету и материк.
— Ну, как? Понравилось быть космонавтом?
Турк не успел ответить: двое матросов, притаившихся на палубе, подкрались к нему и с хохотом облили соленой водой из ведра. Еще один обряд перехода — крещение для моряков, впервые прошедших под Аркой. Вот наконец он и пересек самый непостижимый меридиан на свете. Он не собирался обратно. Ему было некуда возвращаться.

* * *

Томас был и без того стар и слаб, когда нанялся на «Пустельгу». А во время неудачной швартовки судна получил к тому же серьезное ранение.
На Берегу Лома не было никаких доков и причалов. Турк отметил это про себя сразу, еще когда стоял на палубе, держась за поручни и глядел на берег. Впервые в жизни он видел в реальности берега Экватории. Материк уходил за горизонт, как мираж, тающий в утреннем свете. Хотя это разве что с большой натяжкой можно было назвать «нетронутой природой». За три десятилетия, что существовала Арка, западная оконечность Экватории превратилась в беспорядочный агломерат рыбацких деревушек, складов пиломатериалов, допотопных фабрик, фермерских хозяйств, практикующих подсечно-огневое земледелие, как попало проложенных дорог. На побережье была целая дюжина быстро растущих городов, хотя почти все поставки сырья с континента шли сюда через один-единственный из приморских городов — Порт-Магеллан. Берег Лома, находящийся примерно в сотне морских миль к северу от Порта, представлял собой, наверное, самую безобразную колонию на всем побережье. Так утверждал капитан-филиппинец, и, судя по всему, был абсолютно прав. К широкому галечному пляжу за молом приткнулись остовы мертвых кораблей. Кругом дымили и чадили тысячи костров. Турк рассмотрел двухкорпусный танкер, чем-то похожий па «Пустельгу», десяток-другой каботажных судов, и даже один военный корабль, лишенный каких-либо опознавательных знаков. Все они, видимо, только что прибыли, и их еще не начали разделывать. Побережье на много миль вокруг заполняли стальные скелеты с ободранной обшивкой, выпотрошенные корабельные останки, в недрах которых беспорядочно вспыхивал свет ацетиленовых резаков. Все это было окружено амбарами, кузницами, складами инвентаря, магазинами, торгующими всяческим оборудованием для утилизации. Основной рабочей силой здесь были индусы и малайцы, отрабатывающие таким образом свой билет в Новый Свет. В утренней дымке вдали виднелись лесистые холмы, переходящие в серо-голубые подножия гор.
Началась швартовка, и Турку пришлось уйти с палубы. Швартовка крупнотоннажных судов к Берегу Лома заключалась попросту в том, чтобы направить судно на отмель и там его оставить. Все остальное делали могильщики, набрасывавшиеся на корабль, как только его покидал экипаж. Сталь отправлялась под пакетировочные прессы, расположенные тут же на побережье чуть южней. Из километров проводов и труб добывался алюминий, который затем продавался на вес. Даже судовые колокола и те, как рассказывали Турку, предлагались затем местным буддийским храмам. В Экватории любая вещь, сделанная человеческими руками, на что-нибудь да пригождалась. То, что «швартовка» такой громадины, как «Пустельга», будет действом довольно жестоким, никого не волновало. Ни один из этих кораблей уже никогда никуда не поплывет.
Как только проревел гудок, Турк направился в трюм. Там сидел среди прочих ухмыляющийся Томас. Турк уже успел полюбить от души его ухмылку, диковатую с виду, зато непритворную.
— Вот «Пустельге» и конец, — сказал Томас. — Мне скоро тоже. Сколько веревочке ни виться… верно я говорю?
— Мы еще даже не на берегу, — ответил Турк.
Скоро капитан опустит рычаг, отдаст приказ машинному отделению и направит корабль на берег — пошлет на смерть. Двигатель остановят в последний момент. Нос корабля проделает в песке огромную рытвину. Ее залижет песком первый же прилив. Экипаж сбросит веревочные лестницы и заспешит по ним вниз, следом спустят ранцы со снаряжением. А Турк сделает свой первый шаг по земле Нового Света, по мокрому песку Берега Лома. Через месяц от «Пустельги» не останется ничего, кроме воспоминаний и нескольких тысяч тонн железного лома.
Любая смерть — рождение, — сказал Томас. Он был достаточно стар, чтобы в его устах такие вещи не звучали смешно.
— Мне этого не понять.
— Брось. Ты вообще странный человек. Так много пони-маешь и так мало говоришь. «Пустельги» сейчас не станет. Зато вот ты попал в Новый Свет. Одно умрет, другое родится.
— Ну, если таково твое мнение…
Турк почувствовал ногами биение допотопного сердца танкера. Скорее всего он рассыплется на куски, как только сядет на мель. Все оборудование, которое могло упасть но время швартовки, было уже закреплено, кое-что демон-тиронано и отправлено на берег на шлюпках — вместе с частью экипажа.
— Хорош! — закричал Томас, когда вибрация стала слишком ощутимой, дрожала палуба и ножки кресел. — Что-то мы быстро идем, вам не кажется?
Должно быть, сейчас корабль ухал носом в воду и выныривал, как бывало с ним во время штормов. Только теперь они были уже не в открытом море. Они неслись прямо к пустому участку берега, готовому к гибели корабля.
Суша стремительно приближалась. Капитан переговаривался по радиосвязи с лоцманом, в обязанности которого входило корректировать курс, он же должен был в нужный момент передать команду заглушить двигатель.
Скорей бы уж все закончилось, думал Турк. Матросская жизнь была ему, в целом, по душе. Но когда до запланированного кораблекрушения остаются секунды, поневоле станет не по себе…
— Ты раньше с таким сталкивался?
— Лично я — нет, — отвечал Томас. — Но однажды видел такое в Индии, недалеко от Гоа. Старый контейнеровоз выбросился на мель. Вроде нашего, только поменьше. Это была просто песня. Видел, как черепахи карабкаются, чтобы яйца отложить? Вот и он так же… Понимаю все, что ты сейчас переживаешь. Но это не настоящая жестокость. Жестокость — другое.
Прошло несколько минут. Томас взглянул на часы, болтавшиеся как браслет на его худом запястье, и сказал:
— Пора заглушать машину.
— Ты засекал время?
— У меня есть глаза и уши. Я помню, где мы стояли, и могу на слух определить скорость.
Может, это и было очередным кокетством Томаса. А может — и правдой. Турк вытер вспотевшие ладони об коленки. Какие тут могут быть сбои? Чисто баллистический расчет…
Что произошло, он узнал только потом. В решающий момент капитанский мостик оказался обесточенным — из-за отказа чего-то или замыкания в изношенной проводке. Капитан не мог ни услышать указаний лоцмана, ни передать их машинистам. «Пустельга» должна была продолжать движение по инерции, но вместо этого врезалась в берег на полном ходу. Турка выбросило из кресла. Корабль коснулся земли и стал картинно заваливаться на правый борт. Висящий на стене стальной шкаф со Столовыми приборами сорвался и полетел прямо на Турка. Он был величиной с гроб и примерно такой же тяжести. Турк ни за что не успел бы отскочить, если бы не Томас, как по волшебству оказавшийся прямо перед ним. Чудом сохраняя равновесие, он схватился за угол грохочущего ящика, пытаясь его удержать. Потом повалился в кресло. Корабль замер, и его машина наконец, по милости судьбы, тоже. По телу «Пустельги» пронеслась предсмертная старческая судорога. Готово. Пришвартовались.
Всё хорошо, кроме…
Кроме Томаса, принявшего на себя весь удар стального шкафа. Его левая рука была раскроена до локтя, в ране виднелась кость.
Томас ошарашенно сидел, опустив раненую руку на колени. Его штаны уже пропитались кровью. Турк сделал жгут из носового платка, попросил Томаса постараться не орать благим матом и побежал за помощью. Минут десять их не мог найти ни капитана, ни его помощников.
Выяснилось, что корабельный врач уже на берегу, а в аптечке не оказалось никаких лекарств, только бинт. Томаса а пришлось спускать с палубы в люльке, наспех связанной из веревок. Для облегчения боли не нашлось ничего, кроме пары таблеток аспирина. Капитан отказался взять на себя ответственность за несчастный случай, забрал у босса а могильщиков причитающуюся ему сумму и еще до заката уехал на автобусе в Порт. Так что Турку пришлось одному ухаживать за Томасом. Ему удалось уговорить какого-то сварщика-малайца, возвращавшегося с работы, позвать врача или кого-то, кто сошел бы за медика в этой части света. Худощавый малаец сказал на ломаном английском: она женщина и хороший доктор. Американский доктор, очень добрый к рабочим. Врач, хотя и была белой, уже много лет жила в рыбацкой деревушке минангкабау на этом берегу неподалеку.
Он сказал: «Ее зовут Диана».

ГЛАВА 6

Турк рассказал Томасу о Лизе, не слишком вдаваясь в подробности. О том, как они сблизились, заблудившись в юрах. Как он тосковал по ней потом, после возвращения в юрод, когда Лиза решила порвать с ним отношения. Как они снова оказались вместе в ту ночь, когда стал падать пепел.
Томас слушал его, сидя в своем стареньком драном кресле, прихлебывая пиво из зеленой бутылки и блаженно улыбаясь, словно все эти бури жизни были от него где-то за тридевять земель.
— Судя по твоему рассказу, ты не очень хорошо знаешь эту девушку.
— Чтобы кому-то верить, необязательно его хорошо знать. А ей я верю.
— Прямо так уж и веришь?
— Да.
Томас собрал в пригоршню свои мешковатые джинсы в паху:
— Вот чему ты веришь. Все моряки одним миром мазаны.
— Это не то.
— Это всегда не то. И всегда то. Так с какой целью ты мне о ней рассказываешь?
— Я хотел, если ты не против, тебя с ней познакомить.
— Со мной? Турк, я тебе папаша, что ли?
— Нет, но ты… ты не такой, каким был раньше.
— Не понимаю, при чем тут это?
Турку приходилось очень осторожно касаться этой темы. Он боялся нечаянно задеть Томаса.
— Одним словом… она интересуется Четвертыми.
— О Господи. — Томас закатил глаза. — Интересуется' ?..
— У нее есть на то причины.
— И ты хочешь представить ей меня в качестве образца номер один, я верно понял?
— Нет. Мне бы хотелось сделать так, чтобы Лиза смогла поговорить с Дианой. Но прежде мне нужно узнать твое мнение о ней.

* * *

Диана, «западный доктор» — или медсестра, как она упорно предпочитала себя называть, — спешно прибыла из деревни на севере, чтобы осмотреть Томаса.
Сначала Турк был настроен к ней недоверчиво. Как он подозревал, в Экватории, тем более в такой глуши, никто ни у кого не проверял дипломов и лицензий. Всякий, у кого есть клизма и бутылка дистиллированной воды, смело мог бы назваться здесь врачом, и боссы могильщиков с Берега Лома охотно привечали бы такого врача. Тем более если он не просит денег за лечение, независимо от его результатов. Турк сидел с Томасом в пустой хижине, куда должна была прийти Диана, время от времени занимая его болтовнёй, пока старик не уснул. Несмотря на то, что из-под самодельной повязки до сих продолжала сочиться кровь. Хижина была из какого-то местного дерева вроде бамбука, плоскую жестяную крышу подпирали ободранные стволы, то расширяющиеся, то сужающиеся. Пахло несвежей едой, табаком и потом. Было жарко. Редкие вздохи тропического ветерка чуть шевелили москитную сетку, закрывающую дверной проем.
Солнце уже садилось, когда Диана поднялась наконец по дощатым ступенькам и, откинув сетку, ступила в хижину на шаткий помост, держащийся на нескольких брусьях. На ней была туника и широкие штаны из ткани, цветом и фактурой напоминающей некрашеный муслин. Она была немолода. Очень немолода. Ее светлые волосы казались почти прозрачным пухом.
— Кому требуется помощь? — спросила она, окинув хижину беглым взглядом. — И, пожалуйста, зажгите лампу, здесь ничего не видно.
— Меня зовут Турк Файндли, — сказал Турк.
— Это вам требуется помощь?
— Нет, я…
— Где больной?
Турк зажег масляную лампу и провел доктора за ширму, к желтоватому тюфяку, на котором спал Томас. Жужжание насекомых снаружи становилось все громче. Турк никогда не ожидал такого от насекомых, но это гудящее стальное стаккато нельзя было спутать больше ни с чем. С берега доносился еще стук молотков, грохот железа, пыхтение и завывание дизелей.
Томас похрапывал в забытьи. Диана с отвращением посмотрела на кое-как повязанный окровавленный бинт.
— Что случилось?
Турк рассказал ей про неудачную швартовку «Пустельги».
— Выходит, он пожертвовал собой ради вас?
— Ну, собой не собой, но куском руки точно.
— Счастливый вы человек. Всем бы таких друзей.
— Пожалуйста, посмотрите, что у него с рукой… Атам будет ясно, счастливый я человек или нет.
Она потрогала Томаса за плечо. Тот открыл глаза и немедленно выругался — старинной, жгучей, как перец, креольской похабщиной. Потом попытался сесть, но у него ничего не вышло.
— А это что еще, б…, за старушенция?
— Я медсестра. Успокойтесь. Кто делал вам перевязку?
— Какой-то козел на корабле.
— У него это получилось крайне неудачно. Можно, я осмотрю вашу руку?
— Я думаю, он это делал впервые в жизни. Он… ё-мое!.. Отец небесный!.. Турк, это правда медсестра?!
— Не ведите себя как маленький, — сказала Диана. — И лежите смирно. Я не смогу вам помочь, пока не пойму, в чем дело. — Она помолчала, продолжая осмотр. — Ясно… Вам повезло, что артерия не задета. — Она достала из сумки шприц и наполнила его. — Это обезболивающее. Сейчас сделаем вам укол. Потом промоем рану.
Томас было принялся негодовать, но больше для виду. После укола ему заметно полегчало.
Турк отошел в сторону, чтобы освободить место Диане, — хижина была совсем крохотной. Он попытался представить себе, на что похожа жизнь могильщиков судов.
Спаять в ангаре, молиться, чтобы тебя не убило и не покалечило раньше, чем закончится годовой «контракт» и тебе выдадут обещанную зарплату вместе с билетом до Порта. По словам босса могильщиков, в лагере был официальный врач, но он приходил дважды в неделю и в основном для заполнения бумаг. Большую часть рутинной работы — скальпелем и иголкой — приходилось делать Диане.
Турк наблюдал за ней — за тем, как движется в такт ее движениям тень на прозрачной сетке. Диана была худощавой и двигалась с выверенной осторожностью, свойственной очень старым людям. И в то же время ее никак нельзя было назвать слабосильной. Она делала свое дело спокойно и сосредоточенно, иногда что-то бормоча себе под нос. Лет ей было примерно столько же, что и Томасу, — а ему можно было дать когда шестьдесят, когда семьдесят, когда и все восемьдесят.
Томас то и дело ругался, но уже не так свирепо — сказывалось действие обезболивающего. В хижине несносно пахло антисептиком, и Турк вышел за дверь. Уже почти стемнело. Неподалеку росло скопление цветущих кустов, ни на что не похожих. Их шестипалые листья чуть трепетали от бриза, а цветы были голубыми и пахли как клевер, корица или еще какие-то рождественские пряности. Вдали чуть светились, как фитильки, огни и костры Берега Лома. А за ним, отсвечивая бледно-зеленым фосфорическим светом, расстилался океан. Чужие звезды всходили на небо, начиная свой неспешный и величественный еженощный круг.

* * *

Диана закончила работу и сказала:
— Есть риск осложнений.
Она присела рядом с Турком на краешке бруса, поддерживающего пол на высоте примерно фута от земли. Промыть и зашить рану Томаса оказалось, судя по всему, делом непростым. Диана достала платок и вытерла пот со лба. У нее американский акцент, подумал Турк, — что-то южное, может, Мэриленд.
— Каких осложнений?
— Ну, особенно бояться нечего. Но в Экватории совсем другая микрофлора, чем на Земле, если вы понимаете, о чем я говорю…
— Может, я и выгляжу придурком, но не до такой степени невежда.
Диана рассмеялась.
— Прошу прощения, мистер… Как вас зовут?
— Файндли, но зовите меня Турком.
— Такого имени я, кажется, еще не встречала.
— Просто, мэм, я в детстве немного жил с семьей в Стамбуле. Вот и нахватался всего турецкого. С тех пор меня все зовут Турк. Так что вы имели в виду: Томас может заразиться каким-то местным заболеванием?
— На этой планете раньше не было людей. Ни гоминидов, ни приматов, ни кого-либо, хоть сколько-то генетически напоминающего нас. Поэтому большинство местных вирусов для нас безопасно. Но бактерии и грибки, как вы знаете, хорошо размножаются в любой теплой и влажной среде, в том числе и в человеческом организме. Здесь нет ничего такого, к чему мы не могли бы адаптироваться, мистер Файндли, — простите, Турк, — и ничего чересчур опасного и заразного для землян. И все же это не лучшая идея — отправиться в Новый Свет с совершенно расшатанной иммунной системой, и вдобавок — как в случае мистера Джинна — заработать здесь открытую рану, которую забинтует какой-то идиот.
— Может, ему надо было дать какие-нибудь антибиотики?
— Я и дала. Но местная микрофлора не всегда реагирует на обычные антибиотики. Поймите меня правильно. Его здоровью ничто особенно не угрожает, надеюсь, но всегда стоит подстраховаться. Вы его близкий друг?
— Не то чтобы очень близкий. Но, как я уже говорил, он пострадал из-за меня.
— Мне бы хотелось, чтобы он несколько дней побыл здесь под моим присмотром. Согласны?
— Конечно. Если только вы сами сумеете убедить его остаться. Я ему не сын, не родня, он меня не послушает…
— Куда вы собираетесь отправиться, если не секрет?
— В Порт.
— У вас есть там какой-то определенный адрес? Телефон?
— Нет, мэм. Я вообще здесь первый день. Пожалуйста, передайте Томасу, если он тоже соберется в Порт, что я Пуду по вечерам ждать его в клубе моряков.
— Передам, — сказала огорченно Диана.
— Или, может, мне вам позвонить?
Она повернулась к нему и долго, пристально на него смотрела. Словно стараясь заглянуть в душу. Ему уже делалось не по себе от этого взгляда.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я оставлю вам номер.
Она достала из сумочки карандаш и написала неровным почерком свой телефон на корешке билета Прибрежно-городской пассажирской компании.

* * *

— Она тебя испытывала, — сказал Томас.
— Знаю.
— Ну и чутье у этой бабы.
— Да, в том-то все дело, — ответил Турк.

* * *

В Порту Турк приискал себе жилище. Он жил на те небольшие деньги, что у него были, и каждый день наведывался в клуб моряков в надежде встретить Томаса. Но Томас все не появлялся. Поначалу это не очень беспокоило Турка. Томас мог быть где угодно. С его характером он вполне мог решиться и на переход через горы. Так что Турк, заказывая себе ужин и выпивку, тут же забывал о своем приятеле с «Пустельги». Так прошел месяц. Наконец Турк достал корешок билета и позвонил по номеру, оставленному Дианой.
Механический голос ответил: такого номера не существует.
Это всерьез его озадачило, а заодно и пробудило в нем чувство ответственности. Денег у него осталось совсем чуть-чуть. Он собирался устроиться наладчиком на трубопроводы и все же решил перед тем съездить на Берег Лома. Один из боссов могильщиков помнил его в лицо. Он сказал, что Томас заболел, и очень серьезно, но у них, конечно, не было ни времени, ни возможностей возиться с каким-то старым больным матросом, поэтому Диана и рыбаки-минанги отвезли Томаса к себе в деревню.
У выезда на шоссе находился китайский ресторанчик с жестяной крышей. Турк поужинал в нем, после чего поймал очередную попутку. Водитель, агент какой-то африканской торговой фирмы, ехал на север, к подковообразной бухте с крикливой рекламой, светящейся в долгих экваторианских сумерках. Он указал Турку на грунтовую дорогу, уходящую в лес, с указателем на странном языке, и сказал: «Деревня там». Турк прошел пару миль и к тому часу, когда звезды становятся ярче, а мошкара — назойливее, — добрался наконец до горстки деревянных домишек с крышами, настланными поверх буйволовых рогов. Неподалеку была лавка, где за столами, сделанными из кабельных катушек, пили кофе при свете фонариков люди в огромных тюрбанах. Он изобразил самую вежливую улыбку, какую мог, и спросил, как пройти к клинике доктора Дианы.
Один из местных улыбнулся в ответ и перевел остальным его просьбу. К Турку подошли двое крепких молодых людей. Один встал слева от него, другой справа. Он еще раз повторил свою просьбу, и один из них ответил по-английски:
— Мы вас проводим.
Они тоже улыбались, но Турку было не по себе от вида дружелюбных внешне, но строгих конвоиров.

* * *

Да, наверное, когда ты приехал, я находился в совершенной жопе, — сказал Томас.
— Еще какой, — подтвердил Турк. — А ты что, сам ничего не помнишь?
— Очень мало.

* * *

«Совершенная жопа» означала, что Томас лежал, изможденный до крайности, не вставая с постели и с трудом дыша, в комнатушке в большом деревянном доме, который Диана называла своей «клиникой».
Турка при взгляде на своего друга охватил ужас.
— Господи Иисусе, что с ним?
— Не волнуйтесь, — сказала ибу  Диана, как называли ее в деревне. Видимо, это было каким-то местным почтительным обращением.
— Он умирает?
— Нет. Он выздоравливает… хотя внешне, понимаю, но выглядит довольно ужасно.
— Все из-за той раны?
Вид у Томаса был такой, словно ему вставили в горло шланг от пылесоса и высосали из него все внутренности. Турк никогда еще не видел настолько исхудалого человека.
— Нет, все гораздо сложнее. Присядьте, я вам сейчас объясню.
За окном клиники Дианы в деревне продолжалась шумная вечерняя жизнь. На карнизах покачивались светильники, откуда-то доносилась музыка, напоминавшая громыхание жести. У Дианы были электрический чайник и французская кофемолка. Она приготовила кофе — горячий и крепкий.
По словам Дианы, до последнего времени в клинике работали два настоящих врача. Это ее муж и еще одна женщина, по национальности минангкабау. Оба они недавно умерли, и Диана осталась одна. Все знания, какие у нее были, она приобрела, работая медсестрой. Этого было достаточно, чтобы клиника продолжала существовать: она была жизненно необходима не только для этой деревни, но и для дюжины соседних, не говоря уж о нищих могильщиках. В сложных случаях, когда Диана не могла помочь своими силами, она направляла пациентов в больницу Красного Полумесяца на севере побережья или в благотворительный католический госпиталь в Порт-Магеллане, хотя путь туда был неблизким. С колотыми и резаными ранами, несложными переломами, заурядными болезнями и расстройствами она отлично справлялась сама. Диана регулярно консультировалась с приезжающим врачом из Порта, который, понимая ее положение, заботился об обеспечении клиники основными медикаментами, стерильными бинтами и тому подобным.
— Так, может, лучше было отправить Томаса в Порт? — спросил Турк. — По-моему, он чувствует себя крайне неважно.
— Рана на руке — самая пустяковая из его проблем. Он говорил вам, что у него рак?
— Нет… О Господи! Быть не может.
— Мы перевезли его сюда, потому что в рану попала инфекция и началось воспаление. Но по первому же анализу крови я поняла, что дело куда хуже. Из диагностического оборудования у меня мало что есть, зато есть переносной флюорограф. Ему хоть и десять лет уже, но работает отлично. После флюорографии все стало окончательно ясно. Если бы Томас не попал сюда, он бы прожил очень недолго. Как вы знаете, рак не принадлежит к числу неизлечимых заболеваний, но ваш друг слишком долго не обращался к врачам. У него были уже очень глубокие метастазы.
— Он умрет?
— Нет. — Диана помолчала и еще раз посмотрела на Гурка тем же пронзительно странным взглядом. Он сделал усилие, чтобы не отвести глаз. Это напоминало игру в кошки-мышки.
— Я предложила ему не совсем традиционное лечение.
— Какое, что-нибудь вроде облучения?
— Я предложила ему пройти курс четвертого возраста.
Турк на миг лишился речи. Из-за окна по-прежнему доносилась музыка — что-то невыносимо немелодичное, напоминающее беспорядочные звуки ксилофона, пропущенные через дешевый динамик.
— Вы это можете?..
— Могу. Я это сделала.
У Турка промелькнула мысль: «Вот это да, ну я и влип!» И как теперь из этого выбираться с наименьшим ущербом для своей шкуры?
— Как я понимаю, здесь это не запрещено…
— Вы ошибаетесь. Просто здесь легче это скрыть. Но нужна осторожность. Лишние десятилетия жизни, сами понимаете, лучше не афишировать.
— Вы же могли мне этого и не говорить…
— Не могла. Потому что Томасу, когда он встанет на ноги, понадобится определенный уход. И потому, что вы производите впечатление человека, которому можно доверять.
— Как вы об этом догадались?
— Хотя бы по тому, что вы приехали сюда из-за него. — Она улыбнулась, и Турк смутился. — Интуиция, основанная на опыте, назовем это так. Вы понимаете, что курс Четвертых — это касается не только долголетия? Марсиане с очень большой осторожностью относились ко всему, что связано с вторжением в генетику. Они не хотели создать касту влиятельных стариков. Курс Четвертых одно дает, другое отнимает. Дает лишние тридцать — сорок лет жизни, и наглядный пример тому — я сама, если вы еще не догадались. Но он также кое-что изменяет в человеческом устройстве.
— В устройстве? Человеческом? — ошарашенно переспросил Турк.
Ему даже с трудом давались слова. Он никогда еще не разговаривал с Четвертыми, разве что — сам того не подозревая. А эта женщина утверждает, что она одна из них. Сколько же ей на самом деле? Девяносто? Сто?..
— Что, я выгляжу так страшно?
— Нет, мэм, совсем нет, но…
— Правда не страшно? — Она продолжала улыбаться.
— Я просто…
— Турк, я хотела сказать… Я уже много лет Четвертая. Все мы гораздо более восприимчивы к определенным нюансам общения и поведения, на которые обычные люди не обращают внимания. Как правило, я способна различить ложь и притворство — по крайней мере, говоря с человеком лицом к лицу. Но против искренней  лжи у меня нет защиты. Я не всезнающая, не какая-то особенно мудрая и не умею читать мысли. Самое большее: у моего детектора вранья немного пониже порог распознавания. А так как любая община Четвертых всегда в осадном положении — из-за полиции, из-за бандитов или из-за тех и других сразу, — этот навык нередко бывает полезен. Я не настолько знаю вас, чтобы сказать, что я вам доверяю, но достаточно вижу  вас, чтобы сказать, что мне хочется вам доверять… Понимаете?..
— Наверное, да. В том смысле, что у меня нет никаких предубеждений насчет Четвертых. Я вообще раньше мало об этом думал…
— Теперь придется расстаться с этой блаженной невинностью. Ваш друг не умрет от рака, но ему нельзя оставаться здесь, и к тому же ему предстоит долгая адаптация. Я бы хотела передать его на ваше попечение.
— Мэм… Диана… я понятия не имею, как ухаживают ж больными. А тем более за Четвертыми.
— Он совсем недолго проболеет. Но ему нужен будет заботливый друг. Согласны ли вы стать таким для него?
— Конечно, согласен… попробую… Хотя, может, все-таки лучше не я? Тем более что я сейчас в трудном положении, и финансовом, и вообще…
— Если бы было еще к кому обратиться, я бы вас не просила. То, что вы приехали сейчас сами, — уже подарок судьбы. — Она помолчала и прибавила: — И если б я не хотела, чтобы вы меня нашли, меня было бы гораздо труднее найти.
— Я пытался позвонить, но…
— Мне пришлось отказаться от прежнего номера. — Она нахмурилась, но не стала дальше продолжать.
— Ладно… — («Какой к черту „ладно“!» — подумал он.) — Я и перед бездомным псом в грозу двери не смог бы захлопнуть.
Она снова улыбнулась.
— Я так и думала.

* * *

— Ну, теперь-то ты уже поболее знаешь о Четвертых, — сказал Томас.
— Не уверен, — ответил Турк. — Ты у меня единственный живой образчик Четвертых перед глазами. Честно говоря, не слишком вдохновляющий.
— Она так и сказала тебе: детектор вранья?
— Примерно так. А ты что об этом думаешь?
Томас оправился от болезни — по существу, от генетической перестройки, в которой и заключается курс четвертого возраста, — довольно быстро, как и предсказывала Диана. С психологической адаптацией дело обстояло иначе. Он прибыл в Экваторию, чтобы здесь умереть, а вместо этого получил еще три или четыре десятилетия жизни, на которые у него не доставало ни четких планов, ни желаний.
Зато физически он приобрел прекрасную форму. Уже через неделю после выздоровления Томас выглядел заметно помолодевшим. Его петляющая походка сделалась увереннее, есть он стал за двоих. Турку было так странно наблюдать за этим — словно Томас сбросил с себя старое тело, как змея сбрасывает кожу. «Да я это, блин!» — повторял он всякий раз, когда Турку становилось не по себе от пропасти, разделяющей прежнего и нового Томаса. Он откровенно наслаждался вернувшимся здоровьем. Единственный минус, по его словам, заключался в том, что после восстановления тканей исчезли татуировки. В этих татуировках была записана половина истории его жизни.
— Ты хочешь знать, есть ли и у меня какой-то супердетектор вранья? Ну, с точки зрения обычных людей, может, и есть. Все-таки уже десять лет прошло… А ты что думал?
— Не знаю. Мы же с тобой об этом почти не говорили.
— И правильно, что не говорили. Мне так было проще.
— Ты тоже сразу понимаешь, когда тебе врут?
— Умного из дурака никакими таблетками не сделаешь. А я и не шибко умен, и детектора лжи никакого у меня нет. Но я обычно чувствую, когда кто-то старается мне что-то внушить.
— Потому что, как мне кажется, Лизе врут. Сама она интересуется Четвертыми из искренних побуждений. Но ее могут использовать. Зато, с другой стороны, она знает кое-что, что могло бы пригодиться Диане.
Томас помолчал, потом опрокинул залпом весь остаток пива и поставил бутылку на столик. Его испытующий взгляд живо напомнил Турку аналогичный взгляд Дианы.
— Ты оказался в довольно трудной ситуации, — сказал он.
— Я сам знаю, — ответил Турк.
— Может запахнуть жареным.
— Этого я и опасаюсь.
— Можно, я немного подумаю, прежде чем тебе что-то отвечать?
— Конечно.
— Ладно. Попробую навести справки. Позвони мне через пару дней.
— Буду тебе очень признателен. Спасибо.
— Погоди благодарить, — сказал Томас. — Может, я ещё передумаю.

ГЛАВА 7

Лиза ехала по направлению к консульству, и тут приемник в машине произнес: «У вас новое сообщение».
— От кого? — спросила Лиза.
— Сьюзен Адамс, — ответил приемник.
Думая о матери, Лиза всегда вспоминала ее аптечку в углу кухни, с лекарствами на все случаи жизни, рассортированными по дням и часам. Антидепрессанты, сжигатели жира, профилактическое от болезни Альцгеймера (к которой, возможно, имелась предрасположенность и у Лизы)… Почасовая механика умирания.
— Прочитать, — сухо сказала она приемнику.
«Дорогая Лиза!».
Мужской голос в приемнике был совершенно бесцветным, и жизни в нем было не больше, чем в размороженной рыбе.
«Спасибо тебе за последнее письмо. Это немножко успокоило меня после того, что я видела в новостях».
Она заговорила о пепле, которым были все еще усыпаны улицы, из-за чего тысячи туристов спешили обратно к своим лайнерам, умоляя поскорее доставить их домой. Они приехали в Экваторию, рассчитывая увидеть пленительные экзотические пейзажи, а столкнулись с иным — в полном смысле слова иным, чему нет никакого дела до человеческих расчетов.
Точно так же, подумала Лиза, поступила бы и ее мать.
«Все, о чем я сейчас думаю, — как ты далеко, и почему ты так отдалилась от меня. Мне не хочется повторять тебе все, что я уже не раз говорила. И я не собираюсь касаться твоего расставания с Брайаном».
Сьюзен Адамс возражала против их развода так же страстно, как когда-то, по иронии судьбы, противилась их браку. Мать Лизы поначалу недолюбливала Брайана из-за его работы. В представлении Сьюзен Генетическая Безопасность сплошь состояла из бестолковых и бесчувственных людей вроде тех, что терзали ее после исчезновения мужа. «Лиза, ты не можешь выйти за чудовище!» — говорила она. Но Брайан оказался вовсе не чудовищем. Он приложил все усилия, чтобы завоевать доверие Сьюзен и развеять ее предубеждения, и вскоре сделался желанным гостем в доме. Он быстро усвоил главное правило, которого следовало придерживаться в общении с ней: ни слова о Новом Свете, о гипотетиках, о Спине и об исчезновении Роберта Адамса. Упоминание обо всех этих материях в доме Сьюзен Адамс приравнивалось к богохульству. Не в последнюю очередь поэтому Лиза с такой тревогой думала о предстоявшем отъезде в Экваторию.
Мать Лизы совсем потеряла покой, узнав, что Брайана посылают в Порт-Магеллан. «Вам нельзя туда ехать», — твердила она, словно Новый Свет был призрачным загробным царством, откуда еще никто не возвращался живым и невредимым. Ни за что, ни ради какой карьеры, нельзя отправляться в этот ад.
Конечно, это было не что иное как продолжающийся акт отрицания, насильственного изгнания из сердца тех событий, которые оно принять не может. Стратегия, которую давным-давно избрала для себя мать Лизы, ее личный громоотвод для скорби. Но именно это и возмущало Лизу.
Она ненавидела этот непроницаемый темный угол, в который мать загнала память об отце. От него не осталось ничего, кроме памяти, но память о нем невозможно было представить себе без его зачарованности всем, что связано с гипотетиками, без его любви к планете, с которой они соединили Землю непостижимыми воротами.
Сейчас бы он точно так же восхитился и этим пеплом, думала Лиза. Шестеренки и ракушки в пыли, частички величественной и таинственной мозаики…
«Я просто надеюсь, что последние события убедят тебя, что самое благоразумное сейчас — это вернуться домой. Лиза, если дело в деньгах, я могу заказать тебе билет. Я согласна, Калифорния уже не та, что прежде, но вид на океан из нашей кухни никуда не делся, и хотя летом жарко, а зимой штормит так, как никогда не бывало в моем детстве, — наверное, это пустяки по сравнению с тем, что сейчас переживаешь ты».
«Ты и понятия не имеешь, что я переживаю, — подумала Лиза. — Не можешь себе этого представить».

* * *

В полуденном свете американское консульство выглядело надежной крепостью добра, окруженной рвом и кованой железной оградой. За оградой кто-то посадил садик (разумеется, все растения были местного происхождения — привозить земные растения в Экваторию запрещалось, хоть этот запрет и не очень строго соблюдался). Пепел не пощадил его, но крепкие красные цветы, получившие в грубоватой таксономии первых поселенцев название «сучкины губки», устояли под грузом пепла. Стебли их напоминали лакированные палочки для еды, а листья — викторианские стоячие воротники, из которых выглядывали клочкообразные соцветия.
У дверей консульства стоял охранник. Плакат на стене предупреждал посетителей о досмотре на предмет наличия оружия, портативной электроники, открытых емкостей и бутылок. Для Лизы эта процедура была не нова — до развода она часто бывала в офисе Брайана. Она помнила это здание еще с юности, с тех пор, когда они жили в Порту всей семьей. Каким надежным и неприступным оно тогда казалось, с его огромными белыми стенами и окнами, похожими на амбразуры!
Запросив у Брайана подтверждение на вход, охранник вручил Лизе разовый пропуск. Она поднялась лифтом на пятый этаж. Там, в сердцевине здания, находился облицованный плиткой коридор без окон — настоящий бюрократический лабиринт.
Брайан встретил ее здесь и провел в знакомый кабинет, на двери которого висела лаконичная табличка: «УГБ 507». Вот уже сколько лет он внешне почти не менялся — в свои «давно за тридцать» выглядел все так же моложаво и щеголевато. Одет, как всегда, с иголочки, на лице загар — по выходным он обязательно совершал прогулки по холмам, окружающим Порт. Он натянуто улыбнулся Лизе. Его поза и жесты выражали крайнее неудовольствие. Лиза взяла себя в руки и приготовилась выслушать очередную порцию нотаций.
Под началом Брайана работали трое сотрудников, но сейчас никого из них не было.
— Заходи, — сказал он, — присаживайся. Нам нужно кое о чем поговорить. Прости, но это важно, и чем скорее мы покончим с этим, тем лучше.
Он всегда старался выглядеть безукоризненно. Даже в самых неприятных ситуациях. Именно это больше всего и раздражало Лизу. Их брак не сложился с самого начала, но Лиза не смотрела на это как на жизненную катастрофу. Просто одна ошибка из многих (в части из которых ей было до сих нор стыдно признаться даже самой себе). Она никогда не понимала, на каком языке говорить с ним обо всем занимающем ее всерьез. Он посещал воскресные службы, верил всей душой в мораль и благопристойность и пытался всеми силами заслониться от сложности и чужести мира-после-Спина. Что неизменно выводило из себя Лизу. Она и так достаточно нагляделась на это в материнском доме. Ей хотелось другого. Того, что некогда так стремился передать ей отец во время долгих бесед на веранде звездными ночами: благоговейного или по меньшей мере открытого и мужественного отношения к Иному.
Брайан бывал порой очарователен. Ему хватало чуткости, и где-то глубоко в нем таилось живое, неподдельное сознание собственного предназначения. Но Лиза никак не могла смириться с его страхом перед реальностью мира, в котором они жили.
Она села на стул. Свой стул он поставил так близко, что они почти упирались коленями.
— Возможно, это не самая приятная беседа в нашей жизни. Но я забочусь о твоем же благе. Пойми это, пожалуйста, и выслушай меня.

* * *

Турк ехал на аэродром, размышляя о своем разговоре с Томасом. Он собирался осмотреть самолет и к вечеру отправиться домой. Его «Скайрекс» — небольшой двухмоторный винтовой самолетик — служил ему уже пятый год и теперь куда чаще нуждался в уходе и ремонте, чем раньше.
Недавно на нем меняли инжектор, и Турку хотелось самому проверить качество работы механиков. Он припарковался на своем обычном месте за грузовым складом и прошел к ангару по бетонированной площадке, от пепла и дожди больше походившей теперь на шерстяной ковер. Но дверь ангара оказалась запертой на висячий замок, а из-под щеколды торчала записка: «Турк, зайди ко мне. Майк».
С чем это было связано, не стоило и гадать. Турк задолжал Майку двухмесячную плату за ангар и техобслуживание. Но он был на дружеской ноге с Майком — по крайней мере обычно у них получалось договориться, — поэтому вошел в офис владельца, репетируя про себя привычные извинения. Это был своего рода ритуальный танец: требование явиться, оправдания и символическое погашение долгов (хотя сейчас у Турка не было даже «символических» средств), очередная отсрочка. Правда, вот до замков дело пока что не доходило.
Старина Майк взглянул на него из-за стола с видом глубокого сожаления.
— По поводу твоего ангара, — сказал он сходу, — мне жаль, но у меня не остается выбора. Дела нужно вести по деловому.
— Это все из-за пепла, — ответил Турк. — Мне пришлось отменить пару рейсов. Иначе бы я вам уже все заплатил.
— Охотно верю и не стану отрицать. Но, если посмотреть шире, что меняет пара рейсов? Сам посуди. Здесь таких аэродромов полным-полно. Конкуренты не дремлют. В старые добрые времена можно было смотреть на все сквозь пальцы и ни с кого особо не спрашивать. Авиаторы вроде тебя всегда что-то задалживают. Но теперь правила игры диктуют корпоративные перевозчики. Из-за них места в ангарах дорожают. Даже если б ты платил все вовремя, я бы все равно на тебе терял. С этим не поспоришь.
— Майк, если у меня не будет самолета, у меня не будет денег.
— Проблема не в том, будут ли они у тебя, а в том, что у меня из-за тебя их нет.
— А мне кажется, ваши дела идут неплохо…
— Мне нужно платить сотрудникам. К тому же сейчас правительство спустило кучу новых предписаний. Видел бы ты мой учет, не стал бы говорить, что у меня дела идут неплохо. Спроси у бухгалтера. Он тебе скажет нечто совсем другое.
Еще бы, подумал Турк, он же не дилетант — Майк Эраджи знал толк в своем деле. Он основал свой аэродром, еще когда к югу от Порт-Магеллана не было ничего, кроме нескольких стихийных поселков и рыбацких деревень. Лет пять назад само слово «учет» здесь звучало бы дико.
Тогда Турк и приобрел свой шестиместный «Скайрекс».
Он обошелся ему куда дороже, чем стоил в Старом Свете. До недавних пор самолет приносил ему хоть и скромный, но стабильный доход. За него Турк давно расплатился, зато был должен кругом за все остальное.
— Так что я должен сделать, чтобы я смог летать на своём самолете?
Эранджи приподнялся в кресле, отводя глаза.
— Приходи завтра, поговорим. В случае чего, покупателя найдем — за этим дело не станет.
— Кого?..
— Покупателя. Ты что, сам не понимаешь? У меня есть кое-какие знакомые, которым это будет интересно. Про-дашь самолет — расплатишься с долгами, начнешь все сначала. В жизни так бывает. Не ты первый, и не ты последний.
— Это смотря в чьей жизни! — возмутился Турк.
— Погоди, не кипятись. В данном случае наши интересы совпадают. Я помогу тебе продать его максимально выгодно. То есть, если у тебя другого выхода не будет. Турк, гм же давно говорил, что хочешь устроиться на какое-нибудь экспедиционное судно, посмотреть новые края… Может, сейчас самое время? Ты не думал об этом?
— Спасибо за заботу, Майк.
— Обдумай это хорошенько, вот что я хочу сказать. И приходи завтра утром.
— Я вам все заплачу.
— Заплатишь? Прекрасно. Приноси чек, и никаких проблем. И ступай-ка домой, приятель. Ты выглядишь неважно.

* * *

— Во-первых, — сказал Брайан, — ты опять встречаешься с Турком Файндли.
— Какого черта?.. — тотчас ответила Лиза.
— Послушай меня, пожалуйста. Не перебивай… Ты что, поручил кому-то за мной следить.
— Лиза, я этого не смог бы, даже если захотел.
— Тогда откуда ты это знаешь?
Брайан вздохнул. Его поджатые губы и потупленные глаза словно говорили: «Мне все это так же неприятно, как тебе».
— Лиза, здесь замешаны люди посерьезнее нас с тобой.
Она уже злилась не на шутку и готова была разозлиться еще больше. Она до сих пор чувствовала себя виноватой перед Брайаном, а ничто так не гасит чувство вины, как праведный гнев.
— Какие еще люди?
— Я только напомню тебе, с твоего позволения, о глобальных проблемах, которыми мы занимаемся. Человеческий геном — это святое, неприкосновенное. Сейчас ему угрожает очень и очень многое. Вся эта индустрия клонирования, марсианские технологии… Речь сегодня идет о выживании человечества как вида. И во всех правительствах мира есть люди, очень серьезно озабоченные этими вопросами.
Его кредо. Точно то же, вспомнилось Лизе, он когда-то излагал ее матери.
— Какое отношение это имеет ко мне? (И к Турку, если на то пошло, прибавила она мысленно.)
— Ты приносила мне один старый снимок с вечеринки у твоего отца. Я пропустил его через программу распознавания.
— Ты сам предложил мне это сделать.
Д— а, это была моя инициатива. И нашлась еще съемка с камеры наблюдения в порту. А подобные запросы вызывают некоторое беспокойство. Эти снимки привлекли внимание кое-кого на самом верху. Несколько дней назад к нам приезжали из Вашингтона…
— Из УГБ?
— Да, из УГБ, причем из самого высшего руководства. Люди, которые занимаются вещами куда более серьезными, чем мы здесь. От них до нас — все равно что от Экватории до Марса. Они очень интересуются этой женщиной. До такой степени, что не поленились пожаловать ко мне из Джакарты.
Лиза откинулась на спинку стула и попыталась все это осмыслить.
— Когда отец исчез, мать показывала УГБ все фотографии. И это не вызвало тогда ни у кого беспокойства.
— Это было десять лет назад. С тех пор могло кое-что измениться, появиться новая информация. То же самое лицо, но в другом контексте. Больше я пока ничего не могу сказать.
— А можно мне поговорить с этими людьми? Если они знают, кто такая Сьюлин Муа…
— Лиза, они тебе ничего не помогут узнать об отце.
— Почему ты так уверен?
— Потому что это люди не того масштаба — по-настоящему важные. Я и так сделал все, чтобы избавить тебя от разговора с ними.
— Но ты рассказал им обо мне?
— Да, рассказал все, что о тебе знаю. Потому что иначе они бы подумали, что ты причастна к… предмету их расследования. Они бы только зря потратили время, если бы стали расспрашивать тебя лично. А у тебя могли возникнуть крупные неприятности. Лиза, поверь мне, тебе лучше забыть об этой женщине.
— За мной следят. Да? Ты это хотел сказать? Кто-то следил за мной и видел меня с Турком?
Он поморщился, как всегда, когда она называла Турка по имени, но кивнул.
— Господи, Брайан!
Он развел руками, как бы говоря: «Я тут ничего не могу поделать».
— Могу сказать одно. Когда я смотрю на все это со стороны — на отношения, которые связывают нас, и на то, какими бы мне хотелось их видеть, — я спрашиваю себя: что на самом деле для тебя лучше? Мой тебе совет: оставь это дело. И перестань всех расспрашивать. Может, тебе даже стоило бы подумать о возвращении в Калифорнию.
— Я не собираюсь возвращаться.
— Я говорю — подумать. Больше я пока ничего не могу сделать, чтобы оградить тебя от неприятностей.
— А я просила у тебя защиты?..
— Давай поговорим об этом в другой раз, когда ты получше все обдумаешь.
— А может, не стоит?
— И еще мне бы хотелось поговорить с тобой о Турке Файндли и о вашей связи…
«О нашей связи. Бедняжка Брайан. Даже когда ревнует — и то не может назвать вещи своими именами, отделаться от своего „протокольного“ языка. Наша связь…»
Какую линию защиты ей лучше избрать? «Турк пригласил меня на ужин, а потом стал падать этот пепел. Разумеется, он ночевал у меня, а что ему было делать — в машине оставаться? Нас связывают исключительно дружеские отношения…» Или лучше — прямо? «Я спала с ним, потому что он не такой трус, не помешан на чистоте ногтей и не работает в вашем гребаном УГБ?»
Внутри у нее все кипело. Она уже ни капли не чувствовала себя перед ним виноватой.
Брайан, к моей жизни ты больше не имеешь никакого отношения. Поэтому не лезь в нее, — сказала она, поднялась и вышла вон.

* * *

Турк отправился домой что-нибудь перекусить — в таком настроении ему не хотелось возиться с ужином. Он жил неподалеку от аэродрома в двухкомнатном бунгало, стоящем среди таких же развалюх на обрывистом берегу, возвышавшемся над морем. Когда-нибудь эта земля, возможно, станет лакомым куском недвижимости. А сейчас здесь совершенно не было никаких коммуникаций. Туалет представлял собой просто выгребную яму, электричество вырабатывали солнечные батареи и генератор, стоявший во дворе под навесом. Каждое лето Турк латал крышу, но зимой она начинала течь в других местах.
В предгорьях на западе садилось солнце. На востоке море окрасилось в чернильно-синий цвет. На севере виднелось несколько рыбацких лодок, возвращавшихся в бухту. Было свежо, вечерний бриз сдувал и уносил стойкий запах пепла.
Пепел лежал волнами вокруг фундамента. Крыша вроде бы выдержала его вес. Жилище Турка уцелело. Но вот еды у него оставалось кот наплакал. Он и забыл, что дома почти ничего нет. Надо было либо ехать за продуктами, либо довольствоваться консервированной фасолью. На ужин в кафе денег у него все равно не было.
«Прощай мой самолет», — думал он. Хотя рано горевать — ему просто запретили летать, а самолет пока никто не отнимал. Но на счету у Турка не было суммы, которая могла бы успокоить Эранджи. С тех пор как он вышел от Майка, у него все время вертелась в голове эта короткая мантра: «Прощай, мой самолет…»
Ему хотелось поговорить с Лизой. Но не хотелось взваливать на нее свои проблемы. Он был далек от мысли, что завоевал доверие Лизы раз и навсегда. Она стала для него нежданным подарком судьбы, а судьбе Турк не очень доверял. Слишком часто она его обманывала.
Кукурузные хлопья, кофе, пиво…
Он попытался позвонить Томасу. Может, у него не слишком хорошо получилось объяснить, чего он от него хочет? Единственное, чем он мог помочь Лизе, это узнать, почему ее отец стал Четвертым (а Турк полагал, что именно так и случилось). И единственным, кто мог помочь узнать это — или хотя бы что-то прояснить, — был Томас. И еще ибу Диана, медсестра-Четвертая из деревни минангкабау на севере — если повезет, и ему удастся устроить встречу с ней.
Но Томас не отвечал. Сигнала голосовой почты тоже не было. Турку это показалось очень странным: Томас всегда носил с собой трубку. Телефон был, наверное, самым ценным его достоянием.
Турк сидел в нерешительности и думал, чем бы заняться дальше. Подсчитать, что ли, все, что осталось на карточках? Вдруг все-таки получится договориться с Майком? Или поехать снова в город и, может, навестить Лизу, если он ей еще не надоел, — заодно и проведать Томаса по дороге? Хотя лучше было бы, конечно, остаться дома, и заняться чем-нибудь полезным.
Да только никаких важных дел дома у него не нашлось.
Он погасил свет и вышел из дому.

* * *

Лиза возвращалась из консульства, чувствуя себя словно ошпаренной. Да, ошпаренной — самое точное слово. Обдали кипятком, сунули в кастрюлю и обожгли до волдырей. Она бесцельно колесила по улицам больше часа, пока датчик машины не отреагировал на закат и не включил фары. Небо окрасилось алым цветом. Долгий экваторианский закат казался еще более живописным из-за фильтра пыли, все еще висевшей в воздухе. Лиза проехала через арабский квартал, мимо базаров и кофеен под пестрыми навесами, украшенными разноцветными гирляндами. Город был наводнен людьми, которые словно стремились наверстать время, потерянное за дни, когда сыпался пепел. Отсюда она отправилась в дорогой район в предгорьях, где богачи из Пекина, Токио, Лондона и Нью-Йорка строили себе палаццо в средиземноморском стиле, окрашенные в пастельные тона. Она не сразу сообразила, что едет по улице, на которой жила в детстве — те четыре года, что она провела с родителями в Экватории.
Вот и дом, в котором они жили. Проезжая мимо него, она притормозила. Дом был меньше, чем ей казалось по воспоминаниям, и куда меньше других особняков на этой улице. Он выглядел, как простое пальто на вешалке среди норковых шуб. Лизе страшно было и представить, сколько бы теперь стоило снять такой дом. Веранда, выкрашенная в белый цвет, тонула в сумерках, на ней видна была чужая мебель.
Когда они переехали сюда из Калифорнии, мать сказала: «Мы какое-то время здесь поживем, но недолго». Лиза никогда не говорила об этом доме «мой», даже в разговорах с друзьями из американской школы она предпочитала излюбленную формулировку матери: «там, где мы сейчас живем». В тринадцать лет Лизу немного пугали чужие края, которые она представляла себе только по фильмам и передачам, — а Порт-Магеллан был воплощением всех таких краев, смешавшихся в одном огромном котле. Она тосковала по Калифорнии и страстно мечтала о возвращении гуда. Во всяком случае, поначалу.
Чего ей хотелось теперь?..
Правды и памяти. Без памяти о прошлом не может быть правды.
Крыша была темной от пепла. Лизе невольно вспомнилось, как они с отцом сидели здесь по ночам на веранде. Вели б можно было опять оказаться с ним здесь! Поговорить — не о Брайане, конечно, не о ее неприятностях, а о пепле и о тех, кого Роберт Адамс называл (неизменно улыбаясь при этом) Сущностями Очень Больших Размеров. Обо всем, что за пределами будничного мира.
Когда она наконец вернулась домой, уже стемнело. Квартира была в беспорядке — немытая посуда в раковине, неубранная постель, все еще хранящая запах Турка. Лиза налила себе бокал красного вина и попыталась обдумать то, что говорил Брайан. Что это за «серьезные» люди, которые так заинтересовались этой женщиной, из-за которой (или с помощью которой), быть может, и исчез ее отец? Прав ли Брайан, считая, что ей лучше уехать домой? Можно ли извлечь еще хоть что-то существенное из руин, оставленных Робертом Адамсом?
Или, может, она сейчас ближе чем когда-либо к чему-то самому важному — потому ее и преследуют?..

* * *

По дороге Турк еще дважды звонил Томасу и оставлял ему сообщения. Томас не отзывался, и Турку стало совсем не по себе. Со стариком явно случилось что-то неладное. Может, конечно, он засел в каком-нибудь кабаке. Томас не изменил старым привычкам и все еще попивал, хотя никогда не надирался до такой степени, как раньше. Но на телефонные звонки он отвечал в любом состоянии. Петляя по заваленным пеплом улочкам Нью-Дели, Турк направлялся к дому старика. Его охватывали самые недобрые предчувствия. Томас был Четвертым, и со здоровьем у него все было в порядке. Но и Четвертые не бессмертны. Они тоже стареют и умирают. Он мог опять заболеть чем-нибудь. Или попасть в какую-нибудь переделку. Такое в Нью-Дели случалось чуть не каждый день. В округе орудовала пара банд филиппинцев, действовала сеть наркопритонов, все время что-нибудь да приключалось.
Турк оставил машину возле гремящей и орущей забегаловки, на углу плохо освещенного переулка, где жил Томас. Только-только стемнело. Кругом кипела жизнь, за каждой второй дверью завывала музыка. Но в фургоне у Томаса было темно, свет не горел. Может, старик спит? Дверь была почему-то приоткрыта.
Турк постучал в нее на всякий случай, хотя был уже уверен, что это бесполезно. Из дома не доносилось никаких звуков. Нашарив в кармане налобный фонарик, он включил его и посветил мигающим светом внутрь. В комнате царил разгром. Столик возле кресла, в котором обычно сидел Томас, валялся вверх ногами, на полу виднелись осколки лампы. В воздухе висел еще запах застарелого пота. Турк посветил на кровать, но она оказалась пуста.
Подумав секунду, он вышел и решительно постучал в соседний фургончик. Ему открыла тучная женщина в серой сорочке. Недавно овдовевшая миссис Гуди время от времени составляла старику компанию по выпивке. Томас как-то познакомил ее с Турком.
Соседка заявила, что последние несколько дней его не видела. Но сегодня приезжал какой-то белый фургон…
— А что — что-то случилось?..
— Надеюсь, что нет. Миссис Гуди, а как давно приезжал этот фургон?
— Час назад, может, два.
— Спасибо, миссис Гуди. Вы меня успокоили. Но все-таки лучше запирать двери покрепче.
— А то я не знаю этого! — сказала миссис Гуди.
Он вернулся к жилищу Томаса и плотно прикрыл дверь. Было ветрено. На углу переулка дребезжал на ветру самодельный фонарь. Под ногами метались судорожные тени. Турк набрал номер Лизы. «Ну подойди, ответь, пожалуйста», — умолял он ее мысленно.

* * *

— Прочитать дальше письмо от Сьюзен Адамс, — приказала Лиза компьютеру.
Домашний ридер по крайней мере умел разговаривать женским голосом, хотя интонации его мало напоминали человеческие.
«Пожалуйста, пойми меня правильно. Я просто беспокоюсь о тебе как мать. Все время думаю, как ты там одна, it этом городе»…
Да уж. Одна. Можно было не сомневаться, что мать ударит в самое больное место. Невозможно было объяснить кому-то, что ей, Лизе, здесь нужно, и почему это для нес так важно.
«…подвергаешь себя опасности»…
Которая кажется куда реальнее, когда ты, как выразилась мать, одна.
«…хотя ты могла бы спокойно жить дома или с Брайаном, который»…
Разговаривает с ней, маскируя свою растерянность покровительственной интонацией, как сейчас вот.
«…тоже ведь всегда говорил тебе»…
Да. Говорил.
«…что ни к чему копаться в мертвом прошлом».
«А если оно не мертвое? Если мне, — думала Лиза, — не хватает то ли решимости, то ли бесчувствия, чтобы окончательно с ним распрощаться? И у меня нет другого выхода, как только гнаться за ним по пятам, пока оно наконец не отдаст последние долги. Может, радостные, а может, горькие».
Пауза, — сказала она ридеру. Она не могла выносить этого в больших количествах. Особенно сейчас — когда с неба сыплется черная пыль, когда за ней следят, а телефон ее наверняка прослушивают, и даже Брайан не может сказать почему. Сейчас, когда она, спасибо мамочке за напоминание, одна .
Она проверила остальные сообщения. Все оказались полной ерундой, кроме одного. Это было настоящее сокровище — письмо, с прицепом на скрепке от Скотта Клеланда, астронома, с которым она безуспешно пыталась связаться уже несколько месяцев. Клеланд был одним из последних университетских коллег отца, с кем ей не удалось поговорить до сих пор. Он работал в Геофизическом Надзоре, в обсерватории на горе Мади. Она уже и не надеялась от него чего-то дождаться. И вдруг пришел ответ, да ещё какой теплый. Ридер прочел его, сообразуясь с именем отправителя, мужским голосом.

* * *

«Дорогая Лиза!
Простите, пожалуйста, что я так долго Вам не отвечал. Виной тому не просто моя медлительность. Мне хотелось найти один документ, который, возможно, Вас заинтересует. Но я далеко не сразу смог его найти.
К сожалению, я не очень хорошо знал доктора Адамса. Мы общались в основном на профессиональные темы. Я высоко оценивал его работы, как и он мои. Что касается подробностей его жизни в то время и всего остального, о чем Вы спрашиваете, — боюсь, тут я не смогу ничем Вам помочь.
Как Вы, наверное, знаете, незадолго до своего исчезновения он начал работу над книгой под названием „Планета как артефакт“. Он попросил меня отрецензировать вступление к ней. Я выполнил его просьбу. Но не нашел в тексте никаких фактических неточностей и не смог предложить никаких существенных улучшений (не считая более эффектного заглавия).
На случай, если в архиве доктора Адамса нет этого вступления, — пересылаю Вам тот вариант, который он отправлял мне.
Исчезновение доктора Адамса было огромной утратой для всего нашего университета. Он всегда с великой любовью говорил о Вас, обо всей своей семье. Надеюсь, Ваши поиски увенчаются успехом и принесут Вам желанное утешение, дорогая Лиза».

* * *

Лиза приказала ридеру распечатать документ. Вопреки предположению Клеланда, в бумагах отца этого вступления не было. А если и было, мать могла его уничтожить. Сьюзен Адамс давным-давно порвала на клочки и выбросила все записи мужа, а его библиотеку передала в дар университету. Это было, как говорила про себя Лиза, частью ее ритуала по «очищению дома Адамсов».
Она отключила телефон и вышла на балкон, захватив с собой еще бокал вина и шесть распечатанных страниц. С утра Лиза очистила балкон от пепла. Ночь выдалась теплой, и люстра в комнате давала достаточно света, чтобы можно было читать. Через пару минут она сходила за ручкой и, вернувшись на балкон, принялась подчеркивать отдельные фразы. Не то, что было новым для нее, а наоборот — то, что раньше неоднократно слышала от отца.
«За то время, которое мы называем периодом Спина, изменилось очень многое. Но самое главное изменение, самое значительное для человечества, мы, кажется, до сих пор так и не сумели осмыслить. Земля оказалась погруженной в застой на более чем четыре биллиона лет. Теперь мы живем во Вселенной бесконечно более старой, прошедшей более сложную эволюцию, чем некогда привычный нам мир».
То, о чем он когда-то рассказывал Лизе на веранде в те звездные ночи, только изложенное более строгим языком.
«Если мы хотим в действительности понять природу гипотетиков, мы должны всегда принимать во внимание этот факт. Они были уже очень древними, когда мы впервые столкнулись с ними. Но теперь они еще старше. Объектами непосредственного научного познания они быть не могут, поэтому все, что нам остается, — это судить о них но результатам их деятельности. По свидетельствам, оставленным ими самими, по следам их бытия, безграничного но времени и пространстве».
В этом чувствовалось то самое с детства знакомое ей отцовское волнение, пытливый интерес к неведомому, так не вязавшийся с привычной осмотрительностью и опаской матери. Эти страницы словно говорили отцовским голосом.
«Рассуждая о результатах деятельности гипотетиков, мы прежде всего вспоминаем Арку в Индийском океане, соединяющую Землю с Новым Светом. Но есть и другая Арка — между Новым Светом и еще одной, менее благоприятной для освоения планетой, а та таким же образом соединена с третьей и так далее — до бесконечности, насколько мы сейчас способны об этом судить. По неизвестным причинам гипотетики сделали доступным для нас целый коридор последовательно соединенных миров, все более и более негостеприимных по отношению к человеку».

Если доплыть до другого конца Нового Света, говорил отец, там будет еще одна Арка. За ней — скалистая планета с суровым климатом и малопригодным для дыхания воздухом. А еще дальше — очередной мир, с ядовитой атмосферой, насыщенной метаном, и океанами, полными кислот и нефтяных углеводородов. И для такого путешествия понадобится океанские суда, оснащенные как космические корабли, с герметичным корпусом и мощной обшивкой.
«Но Арка в Индийском океане — не единственный артефакт, доступный нашему наблюдению. Сама планета-„соседка“, где я сейчас пишу эти строки, — также является артефактом. Существуют доказательства того, что она была создана или по крайней мере серьезно изменена в ходе модификации, длившейся много миллионов лет, с целью сделать ее природные условия максимально благоприятными для человека.
Строилось много предположений о смысле этого гигантского начинания, для которого потребовались целые эпохи Что такое Новый Свет для человечества? Выход или ловушка? Какова наша собственная роль в этом эксперименте? Лабораторных мышей? Или это действительно новая величественная судьба, открывшаяся человечеству? Земля до сих пор защищена от губительного излучения состарившегося Солнца. Означает ли это, что гипотетики заинтересованы в нашем выживании как вида, — и если так, то почему?..
Никто не знает ответов на эти вопросы. Не знаю их и я. Я просто хочу дать читателю общее представление о результатах уже проделанной работы в этой области познания, о выводах и размышлениях тех, кто занимается этим профессионально и самоотверженно…»
И чуть ниже:
«Мы находимся в положении пациента, пробуждающегося от комы длиной в жизненный цикл отдельно взятой звезды. Чего мы не сможем вспомнить, то должны открыть заново».
Лиза подчеркнула эту фразу дважды. Ей захотелось послать ее матери, начертать ее на плакате и помахать им перед носом Брайана. Это было именно то, что она всегда пыталась им сказать. В ответ на их сконфуженные улыбки и сочувственные взгляды («Бедная, бедная Лиза!») всякий раз, когда она пыталась прорвать завесу молчания вокруг жизни и смерти отца, вопреки их попыткам чуть ли не хирургическим образом изъять Роберта Адамса из памяти переживших его. Словно он сам из своего укрытия шагнул к ней, чтобы прошептать слова ободрения. Чего мы не сможем вспомнить, то должны открыть заново .
Она отложила листки и собиралась уже пойти спать, но напоследок еще раз проверила телефон.
Обнаружила три сообщения — все со значком «срочное», и все от Турка. Не успела она ответить ему, как пришло четвертое сообщение.

ЧАСТЬ II
ОКО РОЗЫ

ГЛАВА 8

Как только перестал падать фосфоресцирующий пепел и небо посветлело, внутренний дворик прибрали — остаток пыли унес ветер и поглотила пустыня. А вскоре в поселок стали поступать известия о новых загадочных событиях.
То, что совсем недавно вызывало ужас, сделалось теперь предметом бесконечных разговоров и размышлений. Новая загадка пришла куда более прозаическим образом: в виде сообщения по радио из города на другом конце материка. В нем не было ничего особенно пугающего, но оно имело отношение к одной из самых сокровенных тайн Айзека.
Он слышал, как говорили об этом в коридоре возле столовой двое взрослых — мистер Ноуотни и мистер Фиск. Речь шла об отмене коммерческих рейсов к нефтепромыслам в Руб-эль-Хали. Их отменили совсем недавно, еще до выпадения пепла, а теперь Временное Правительство и нефтяные компании объявили причину запрета: землетрясение.
Очень странно, говорил мистер Ноуотни, данная часть материка принадлежит к геологически стабильному кратону, в котором сотни тысяч лет не наблюдалось никакой тектонической активности. Там не может быть даже слабых толчков. Но сообщалось отнюдь не о слабых толчках. Большинство скважин и трубопроводов уже неделю как были законсервированы, причем часть из них разрушена.
— Мы знаем об этой планете куда меньше, чем думали, — сказал мистер Ноуотни.
Айзеку все это не казалось таким уж странным. Он знал — не знал, точнее, а чувствовал всем телом, хотя не мог бы этого объяснить, — что под неподвижными песками далекой западной пустыни что-то шевелится. Шевелится и заговаривает с ним на непонятном языке. Он мог с закрытыми глазами указать туда, где «это» находится, несмотря на расстояние в сотни миль. «Это» уснуло, когда на свете еще не было ни гор, ни песков, а теперь понемногу пробуждалось.

* * *

Первые два дня после выпадения пепла никто не выходил из жилищ, окна и двери держали на запоре, пока доктор Двали не объявил, что в пепле нет ничего особенно токсичного. В конце концов миссис Рэбка разрешила Айзеку гулять в саду при условии, что он будет надевать марлевую маску. Двор уже очистили, но в воздухе по-прежнему висела пылевая взвесь. Миссис Рэбка считала, что это может быть опасно для здоровья, а ему своим здоровьем рисковать нельзя.
Айзек согласился надеть маску, хотя в ней было жарко, и вокруг губ и носа скапливался пот. От пыли не осталось ничего, кроме зернистого налета, осевшего на кирпичах и на рейках ограды из вечносерки. Айзек нашел, где ее было побольше, и нагреб себе на ладонь, сколько получилось.
Доктор Двали говорил, что в ней есть частички разрушенных машин. По мнению Айзека, здесь ничто не напоминало о машинах, но ему нравилась зернистость пепла, то, как он собирается в кучку на ладони и сеется между пальцами. Он сжал руку в кулак — и пепел сбился в хлопьевидный комочек. Разжал — и комочек тут же развеялся в воздухе.
Пепел светился. Не просто светился — сиял. Айзек знал, что, употреби он такое слово, никто бы его не помял. Это было сияние особого рода, не такое, как обычный свет. Айзек был уверен, что никто, кроме него, этого не может видеть. Может, Сьюлин Муа могла бы что-то ему объяснить?
У него накопилось уже очень много вопросов, которые хотелось ей задать. Но теперь сделать это было не так-то просто. С самого своего появления она была постоянно чем-то занята. То один, то другой взрослый подходит к ней и начинает о чем-то расспрашивать. Так что Айзеку приходилось дожидаться своей очереди.
За ужином он заметил, что, рассуждая о пепле и его происхождении, взрослые то и дело обращались к Сьюлин. Это было что-то новое. Его воспитатели всегда представлялись ему людьми более или менее всезнающими.
И мудрыми — мудрее всех остальных. Айзек не мог судить об этом на основании собственного опыта — он никогда не видел «остальных». Только смотрел фильмы о них и читал книги, где они все время говорили о каких-то совершенно неинтересных вещах и постоянно причиняли друг другу боль. Здесь, в поселке, дискуссии то и дело приобретали нешуточный накал, но никогда не переходили в ссоры. Каждый из взрослых знал невероятно много в своей области, по крайней мере так казалось Айзеку. Поэтому все вели себя сдержанно — во всяком случае, старались. И все — кроме, разумеется, него самого — были очень немолоды.

* * *

Но даже на этом фоне Сьюлин Муа казалась чем-то исключительным. Она знала больше , мыслила глубже, чем те, на чьи знания и мнения Айзек привык полагаться. И что озадачивало больше всего — казалось, ей не очень-то нравятся поселок и его жители. Тем не менее она всегда вежливо и терпеливо отвечала на их вопросы.
— Разумеется, это имеет отношение к гипотетикам, — говорил доктор Двали. Он имел в виду пепел. — Вы согласны?
— Весьма логичный вывод. Возразить нечего.
Сьюлин Муа ткнула вилкой в тарелку и попробовала то, что в ней находилось, на вкус. Обычно взрослые готовили ужины по очереди, хотя небольшая горстка энтузиастов участвовала в этом чаще других. На сей раз обязанности повара исполнял мистер Поузелл, геолог. По части кулинарии он был скорее любителем, нежели специалистом. Овощное варево, лежащее у Айзека на тарелке, отдавало чесноком, эвкалиптовым экстрактом и еще чем-то чудовищно пережаренным.
— А вы раньше видели или слышали о чем-нибудь подобном? — спросил доктор Двали.
Формально в коммуне не существовало иерархии. Но, как правило, при обсуждении серьезных вопросов тон дискуссии задавал доктор Двали, и если он произносил какие-то итоговые замечания, они считались окончательными. Доктор Двали проявлял особое внимание к Айзеку. Волосы у него были седые, шелковистые, глаза — карие, крупные, брови походили на разросшуюся живую изгородь. Айзек же относился к доктору Двали с терпеливым безразличием. Но в последнее время — он сам не знал почему — Двали стал вызывать у него неприязнь.
— Именно о таком не слышала, — ответила Сьюлин. — Но мы немного лучше знакомы с миром после Спина. Иногда случается, что с неба падает что-то необычное.
Кто это «мы»? И о каком  небе она говорит?..
— По всей вероятности, из «Марсианских архивов» были среди прочего изъяты все теоретические соображения, касающиеся гипотетиков, — сказал доктор Двали.
— Видимо, потому что это были лишь теоретические соображения.
— Но вы-то сами что о них думаете?
— То же, что все. Что гипотетики — это самовоспроизводящиеся машины. А они во многих отношениях подобны живым существам. Они способны изменять окружающую среду. Синтезировать очень сложные полуорганические молекулы из льда, минералов, а возможно, и из вакуума. Продукты их деятельности не вечны, как все на свете. Они постепенно стареют, разрушаются, заменяются новыми. Отсюда и машинообразные остатки в пыли.
«Вот это да. На нас свалились машины!» — подумал Айзек.
— Но их чистой массы, — сказал доктор Двали, — хватит, чтобы покрыть собой сотни квадратных километров.
— А что тут удивительного? Учитывая их возраст, это не более невероятно, чем образование перегноя в вашем саду.
Она говорила об этом так уверенно. Откуда она могла это знать?.. Айзек решил при случае непременно спросить ее, откуда.

* * *

Этой ночью порывистый ветер с юга усилился. Айзек лежал в постели и слушал, как поскрипывают стекла в оконной раме. Звезды в небе были окутаны тонкой песчаной пылью, принесенной ветром из Руб-эль-Хали.
Вселенная стара, стара, очень стара. Она породила на свет множество чудес, в том числе — гипотетиков. И не в последнюю очередь, самого Айзека — его тело, мысли, чувства.
Кто его мать? Кто его отец? Его учителя уклонялись от прямых ответов на эти вопросы. «Ты не такой, как другие дети. Ты — наше общее достояние», — говорил доктор Двали. А миссис Рэбка повторяла: «Мы все — твои родители». Хотя именно она всегда укладывала Айзека, заботилась о том, чтобы он был вовремя накормлен и выкупан. Все жители коммуны так или иначе участвовали в его воспитании. Но когда он думал, на что похожи его «настоящие» мама и папа, ему всегда представлялись миссис Рэбка и доктор Двали.
Может, поэтому он и сам стал чувствовать себя не таким, как все? Да, но не только поэтому. Весь его ум был устроен иначе. И воспитателей у него было достаточно, а вот друзей не было никогда — за исключением Сьюлин Муа.
Он пытался уснуть, но не мог. Его одолевала бессонница. Это была не обычная бессонница, а что-то вроде бес причинно разыгравшегося аппетита. Он долго-долго лежал в постели, слушая скрип окна и шепот горячего ветра, по том встал, оделся и вышел из комнаты.
Было уже за полночь. Шаги Айзека гулко отдавались в пустых коридорах, на деревянной лестнице. Все наверняка уже спали, за исключением Тэйры. Доктор Тэйра — сухощавая бледная старушка — была по профессии историком. Она почти ни с кем не общалась, редко выходила из своей комнаты и говорила, что ей лучше всего читается по ночам. Но, если она и не спала, то вряд ли слышала, как Айзек проскользнул мимо ее двери. Он спустился в зал и вышел во двор. Никто его не заметил.
Под ногами поскрипывал песок. Над горами на востоке светилась маленькая, потускневшая от пыли луна. Айзек старался ступать как можно осторожнее, но ему ничего не стоило найти дорогу и с закрытыми глазами — окрестности поселка были знакомы ему как свои пять пальцев. Он открыл скрипучие ворота и пошел по направлению к пустыне. Если дома у него еще оставались некоторые сомнения, то сейчас ветер развеял их без остатка.
Его тень простиралась перед ним, как стрела. Ни дорог, ни тропинок здесь не было — только каменистая пустыня и невысокие волнистые взгорья. Но он точно знал, в каком направлении следует идти. Так бывает, когда решаешь нудную задачку по математике и вдруг находишь ответ. Ему хотелось избавиться от шума собственных мыслей, раствориться в звуках, исходящих из темноты, — в скрипе гальки под ногами, напоминающем шуршание наждачной бумаги, посвистах ветра, шорохах мелких ночных существ, добывающих себе пропитание в темноте. Он брел но пустыне в блаженном состоянии совершенной опустошенности.
Гак он шел и шел, забыв о доме, потеряв счет времени, пока не увидел розу.
Он испугался и тотчас опомнился.
Неужели он уснул на ходу? Когда он выходил из дому, пупа была над горами на востоке, а сейчас она висела над равниной на западе, крохотная, словно фонарик сторожа. Тем временем успело здорово похолодать, хотя Айзеку было жарко. Он вдруг почувствовал себя обессилевшим вконец.
Он взглянул на луну. Потом опять на розу, что росла у него под ногами.
«Роза» — это слово первым пришло ему в голову при виде толстого стержня, торчащего из песка, увенчанного стекловидной малиновой луковицей, которая в лунном свете вполне могла бы сойти за цветок. Но, конечно, это был не настоящий цветок. Цветы не растут поодиночке в пустыне, и у них не бывает лепестков из чего-то вроде полупрозрачных красных кристаллов.
— Привет, — сказал Айзек. В темноте собственный голос показался ему неестественно тихим. — Ты как здесь оказалась?
Роза, обращенная к западу, к луне, тотчас повернулась к нему. В сердцевине бутона виднелся глаз — небольшой черный глаз из чего-то вроде вулканического стекла, внимательно его разглядывающий.

* * *

Нашла его посреди пустыни в конце концов именно Сьюлин Муа, чему Айзек нисколько не удивился.
Стояло безветренное, жаркое утро. Он сидел на земле, обхватив голову руками и упираясь локтями в колени, как будто пустыня была огромной чашей, а он скатился на самое ее дно. Он слышал шаркающие шаги Сьюлин, но не поднял глаз: он и так был почти уверен, что она за ним придет.
— Айзек! — позвала Сьюлин своим суховатым, но мягким голосом. Он ничего не отвечал. — Все тебя уже обыскались. Дома очень волнуются.
— Простите. Я не хотел.
Она положила свою маленькую руку ему на плечо.
— Почему ты ушел так далеко? Что ты тут искал?
— Не знаю. Но здесь вот что. — Он указал на розу.
Сьюлин наклонилась, чтобы ее рассмотреть, осторожно сгибая свои похрустывающие колени.
При свете дня роза выглядела уже не так. От жары ее темно-зеленый стебель склонился, исчезло сияние, идущее из кристаллической луковицы, глаз внутри цветка потерял свой блеск. Ночью, подумал Айзек, она походила на что-то живое. Сейчас — скорее на что-то мертвое.
Сьюлин долго и задумчиво разглядывала розу. Потом спросила:
— Что это, Айзек?
— Не знаю.
— Ты из-за этого сюда пришел?
— Нет… Не совсем. — Он не знал, как сказать. Из-за розы, да… но не только из-за нее. Из-за чего-то гораздо большего, что свидетельствовало о себе через розу.
— Ну и ну, — сказала Сьюлин. — Как думаешь, стоит об этом рассказывать? Или лучше никому не говорить?
Айзек не знал, что ответить.
— Ну ладно. Пошли домой. Сам понимаешь. Уже пора…
— Хорошо. — Все равно розе оставалось жить недолго.
— Идем?
— Идем, — ответил Айзек. — Можно вас кое о чем спросить?
— Конечно. Надеюсь, я смогу ответить на твои вопросы. Во всяком случае, постараюсь.
Они пошли на восток, оставив за плечами глядящую розу. Как всегда, шли не спеша — в том темпе, в котором было удобно идти Сьюлин. Она молчала и терпеливо ждала, пока Айзек старался собраться с мыслями, не дававшими ему покоя последнее время. А теперь еще эта роза… Он не чувствовал себя уставшим, хотя ни минуты не спал. Его ум был таким же бодрым, как всегда, и ему больше чем когда-либо хотелось найти разрешение всех загадок.
— Откуда вы приехали? — спросил он наконец.
Она чуть замедлила шаг. Он испугался, что задал какой-то неуместный вопрос.
— Я родилась на Марсе, — сказала она, помолчав.
Это было похоже на правду. Во всяком случае, Айзек такого услышать не ожидал. И у него возникло ощущение, что это не та правда, которую Сьюлин хотелось бы рассказывать всем и каждому. Он ничего не стал переспрашивать, просто отметил: «Марс».
— Вы что-то знаете о гипотетиках? — задал он следующий вопрос.
— Как ни странно, — ответила Сьюлин, чуть заметно улыбнувшись и поглядев на него, как ему показалось, с глубокой приязнью, — я проделала весь этот путь, чтобы спросить о том же тебя.

* * *

Они проговорили всю дорогу, пока не дошли до поселка. Айзек узнал от Сьюлин, многое, чего не знал раньше. Уже в воротах он помедлил и оглянулся в ту сторону, откуда они вернулись. Там осталась роза. Не просто роза. Роза была всего лишь… — чем? Частицей чего-то другого, огромного. Того, что так притягивало его к себе. И к чему тянулся он сам.

ГЛАВА 9

Турк ехал по одному из старых районов города, заселенных в основном китайцами. Сборные домики, выкрашенные словно пожарные щиты в ярко красный цвет, чередовались с четырехэтажными общежитиями из желтоватого камня — он добывался тут же неподалеку в Свечной Бухте. Было уже довольно поздно. На улицах не было ни души. В темном небе над головой чиркнула одинокая падающая звезда.
Полчаса назад он наконец дозвонился до Лизы. Подобные беседы не стоило вести по телефону. Но Лиза и сама заподозрила худое и после пары неловких вопросов Турка ни о чем, сказала: «Хорошо. Давай там, где мы познакомились. Через двадцать минут».
Познакомились они шесть месяцев назад в круглосуточном гриль-баре «Ла Рив Гош»